Финал

Я пулей вылетаю из квартиры и несусь вниз, перескакиваю через ступеньки, рискуя свернуть себе шею.
- Валя! Постой, Валя! - Дима бежит следом, едва поспевая за мной.
Подбегаю к машине и принимаюсь дёргать за ручки. Дима отпирает двери и впускает меня внутрь, садится за руль.
- Давай заводи! Ну?! - кричу я.
- Сейчас, - хмурится Дима, поворачивает ключ и даёт по газам. Визжа колёсами, машина срывается с места. Мы несёмся в Питер, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.
- Быстрее! - ору я. - Быстрее!
- Пристегнись, - не глядя на меня, холодно говорит Дима и выжимает педаль газа до предела.
Мы гоним без остановок весь остаток дня и всю ночь, и к пяти утра оказываемся у цели. Я взлетаю на крыльцо, отчаянно барабаню в дверь, напрочь позабыв о существовании дверных звонков и домофонов.
Замки щёлкают, и на пороге появляется Анна Леонидовна. На неё больно смотреть. Она похожа на призрак. Бледное, измождённое после бессонной ночи лицо выражает глубокую скорбь, под глазами залегли серые тени, опухшие веки налились тяжестью. Я хватаю её за плечи и начинаю трясти.
- Где они? Где? - ору я, не отдавая себе отчёта в том, что делаю. На доли секунды она теряет сознание и обмякает в моих руках. Её тело становится безвольным, как у тряпичной куклы.
- Прекрати! - Дима отталкивает меня от матери и прижимает её к груди.
- Дима... - Она открывает глаза, её губы дрожат. - Ты приехал... Ничего не вышло, Дима... У них не получилось.
- Где?! - рычу я, приходя в ярость от этой бестолковой сцены.
- Не кричи на неё! - Дима сильнее прижимает мать к себе, словно пытаясь защитить.
- Валя... - Она пытается улыбнуться, но у неё не получается. - Они там... Наверху...
Она машет вялой рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и вдруг начинает плакать.
Внутри у меня обрывается. Не помня себя, я лечу вверх по ступенькам и врываюсь в детскую.
Увиденное потрясает меня до глубины души.
Антон Михайлович держит на руках ослабшее тельце волчонка. Малыш тяжело дышит, безвольно свесив лапку, покрытую редкой тёмной шерстью. Уродливая мордашка выражает неземную тоску. На мгновение волчонок приоткрывает веки, и я вижу потухшие глаза с узкими звериными зрачками. Он смотрит на меня, тяжело вздыхает и отворачивается. Моё сердце взрывается от боли.
Димин отец поднимает на меня усталый взгляд, в воспалённых глазах стоят слёзы.
- Он умирает, - тихо говорит он. - Осталось совсем немного.
Протягивает малыша мне, но я не решаюсь взять его на руки, подхожу ближе и просто смотрю.
- Это Мишка?
- Да, - кивает он.
Я разглядываю уродца, и в моей душе что-то переворачивается, больно царапая изнутри.
- Машка где?
- Там. - Он кивает на стоящую возле окна детскую колыбель.
Я заглядываю в неё и вижу второго волчонка. Малышка лежит в одном памперсе, бессильно раскинув тонкие серые лапки. Мохнатый животик часто вздымается. Она дышит из последних сил. Ей так же плохо, как и её брату, но, в отличие от него, она сейчас лежит одна в своей маленькой детской постели. Я наклоняюсь к Маше и беру её на руки. Она испуганно взмахивает ручонками, удивлённо распахивает глаза и, почувствовав моё тепло, вдруг успокаивается. Я прижимаю Машу к груди. Она утыкается носом в мой свитер и смежает веки, словно собирается заснуть. Маленькая, уютная, родная; серый пушок на голове сбился и смешно торчит. Нежность затопляет моё сердце, сладким ядом разливаясь по всему телу.
- Они не могут обратиться, - слышу за спиной голос Антона Михайловича. - Видимо, сказалось то, что ты был человеком.
От его голоса Машка вздрагивает, на мгновение приоткрывает глаза и снова закрывает, погружаясь в предсмертную дрёму.
Внезапно на меня снисходит прозрение: если они умрут, то я никогда себе этого не прощу. В голове, словно лампочки, вспыхивают слова Димы: «Им нужен обмен жидкостями, нужна твоя кровь». Собравшись с духом, я что есть силы кусаю свою руку. Рву кожу на запястье до тех пор, пока не ощущаю во рту солоноватый привкус крови. Подношу окровавленное запястье к Машке, и она впивается в него зубами. Ощущаю яркую вспышку боли, точь-в-точь такую, какую испытал в клубе в тот самый вечер, когда познакомился с её отцом. Маша пьёт мою кровь и розовеет на глазах. Её маленькое тельце наполняется силой. Она властно собирает в кулачок шерстяную ткань моего свитера и, насосавшись, с облегчённым вздохом сыто отваливается от запястья.
Антон Михайлович протягивает мне Мишку. Почуяв запах свежей крови, он тянется к ранке, припадает к ней и сосёт. Болезненная эйфория возвращается снова. Я едва держусь на ногах, силясь не потерять сознание.
В комнату заходят Дима и Анна Леонидовна.
- Аня, у нас получилось!
- Господи, Антоша! - Она бросается к мужу. - Машенька! Миша! Родные мои! - Она по очереди целует волчат.
Сквозь навалившийся морок чувствую, как меня подхватывают чьи-то сильные руки.
- Держись, Валя!
Антон Михайлович осторожно забирает из моих рук волчонка. Меня ведут и укладывают на диван. Надо мной склоняется Дима. Вижу в его глазах счастливые слёзы, но не могу разделить с ним эту радость. Я нечеловечески устал.
Дима улыбается, с нежностью глядя на меня.
- Теперь всё будет хорошо?
- Теперь - да, - кивает он.
- Дим? - Язык едва ворочается.
- Что?
- В кого они у нас такие страшненькие?
- В меня, - громко шмыгает носом он.

***

- Бутылочки над посудомойкой, подгузники в верхнем ящике, волчья смесь на комоде. И, пожалуйста, Анна Леонидовна, не сюсюкайте с Машей. Она этого не любит. И не давайте Мишеньке беличьей крови. Его от неё пучит.
- Хорошо, Валя.
- Если что, звоните мне в любое время дня и ночи.
- Что, прям в любое?
- Да, в любое время, - повторяю я, пристально глядя ей в глаза. Надеюсь, она понимает, что однажды я уже чуть не потерял своих детей и не хочу снова пережить этот ужас.
- Валечка, ну прекрати так волноваться. Всё будет хорошо, - улыбается она.
Я вздыхаю, заранее ощущая рвущую сердце тоску по своим волчатам.
В комнату ураганом врывается Дима.
- Ну что, готов? Машина ждёт внизу. Привет, мам! - целует он в щёку мать.
- Все в сборе?
- Да, выдвигаемся через пятнадцать минут. Уверена, что хочешь остаться?
- Абсолютно, - кивает она. - Тащить малышей в такую даль опасно, кто-то должен посидеть с ними. На Валю столько всего свалилось, ему надо отдохнуть, побыть с тобой наедине. Только приглядывайте там за папой, чтобы он за зайцами не гонялся. Ему всё-таки уже не двадцать.
- Хорошо, приглядим.
- Ну что, поехали? - кивает он мне.
Я подхожу к кроватке, в которой сидят мои розовощёкие пупсы. Сейчас их едва ли можно отличить от обычных детей: Мишка светленький, голубоглазый, совсем как я, Машка похожа на Диму, такая же чернявая, и смотрит точь-в-точь как он, сурово сдвинув брови. Сразу чувствуется волчья порода. Дима всегда смеётся, глядя на неё, говорит, что будет на кого оставить стаю. Я пока молчу, но верю, что однажды моя дочь займёт его место.
Наклоняюсь к Машке и шепчу, чтобы Дима со свекровью не услышали:
- Остаёшься за старшую. Следи за бабкой, чтобы она Мишку беличьей кровью не поила. Знаю я её - я за дверь, а она Мишку с утра до вечера белками кормить будет.
- Слушайся сестру, Миша. Ну всё, не скучайте!
Целую по очереди волчат и выхожу за дверь.
Снега в этом году в Карелии выпало много. Холодный мартовский воздух щекочет ноздри, кровь будоражат пряные запахи сырой земли и прошлогодней травы, просачивающиеся сквозь рыхлые сугробы, покрытые ломким настом. Лес ещё по-зимнему угрюм и неприветлив. Наступление весны здесь не так заметно, как в городе, но всё вокруг точно пропитано ею. От берёз тянет сладким соком, сосны благоухают прогретой на дневном солнце смолой, с влажных еловых игл слетают тысячи бодрящих капель, стоит только задеть ветку. Слышно, как где-то в кустах возится голодный ёж, проснувшийся после зимней спячки. Под стволом поваленного дерева шуршат мыши. Где-то над головой глухо ухает филин. То тут, то там с веток вспархивают чёрные тени ночных птиц. Лес живёт и дышит, будто один большой организм.
Мы несёмся по озарённым лунным светом опушкам, стремительно пересекаем небольшие полянки, перескакиваем через подёрнутые тонким льдом лужицы и неугомонные ручейки, перекатывающиеся в низинах. Гибкое тело молодого волка, бегущего впереди, завораживает. Я пытаюсь его догнать и не могу. В нём столько силы, столько энергии, что мне хочется овладеть им, присвоить его себе, чтобы никто больше не смел на него претендовать. Мне непривычно ощущать себя в зверином теле. Оно такое стремительное и свободное, что захватывает дух. Я мчусь, жёстко впечатывая в рыхлый снег сильные волчьи лапы. Огромный лунный диск мелькает сквозь сосновые ветки, озаряя бледным светом наш путь. Неужели я когда-то думал, что могу быть счастлив без всего этого? Как я раньше жил без леса, без луны, без своей стаи? И вообще, была ли она, эта жизнь? Только теперь, став волком, я ощутил себя по-настоящему счастливым. Дима - моя истинная пара, мой соулмейт. Впервые за долгое время я по-настоящему это понял. Запах, который он источает, сводит меня с ума.
Я бегу за ним и хочу наконец догнать, чтобы напрыгнуть, впиться зубами в холку и сделать то, о чём порядочный омега даже думать не должен. Чёрт возьми, откуда такое желание? Неужели на меня так действует луна?
Ночь проходит в безумной гонке. Всё, что я могу - пару раз запрыгнуть на Диму. Но он не поддаётся, беззлобно бьёт меня лапой и уворачивается. С первыми лучами солнца стая возвращается в укрытие, и мы вновь принимаем людской облик. Вслед за Димой я перекидываюсь через голову и снова становлюсь человеком.
- Что это было? - Голый Дима припечатывает меня к стене амбара, в деревянный пол которого воткнуты семь полагающихся по обряду ножей. - Ты что, хотел вскочить на меня на виду у всей стаи?
Он тяжело дышит, глядя в глаза и обдавая идущим изо рта паром.
- Что, нельзя? - Грудную клетку разрывает от учащённого дыхания. Дышу, словно я ещё волк.
- Нет, нельзя! Я альфа и вожак стаи, меня нельзя трахать под хвостик.
- Что? - Я зло поджимаю губы.
- Это неприлично. - Он прижимается ко мне горячим телом, и я бедром чувствую его немаленькую эрекцию.
Ого! Он возбуждён. Оказывается, мысль трахнуть вожака стаи под хвостик заводит не меня одного. Я расслабляюсь и даю Диме себя поцеловать. Дима осторожно касается моих губ и следом накрывает рот жарким поцелуем.
От наших разгорячённых тел идёт пар. Дима стонет подо мной так, что я начинаю сомневаться - действительно ли он альфа? Ему нравится то, что происходит сейчас. Он отдаётся мне со всей страстью, на какую только способен влюблённый мужчина. По моему телу пробегает сладкая дрожь. Я люблю своего альфу, чувствуя нарастающее внизу живота напряжение, и с каждым толчком всё сильнее боюсь потерять над собой контроль. Дима закусывает губы и натужно мычит, прогибаясь в пояснице и толкаясь навстречу моему набухшему члену. Сдерживаться больше нет сил. В последний раз вгоняю член и кончаю в него. С гортанным рычанием Дима спускает себе в кулак, поворачивается ко мне и, блаженно улыбаясь, обнимает.
- Ну и что это было?
Он пожимает плечами, лукаво смотрит в глаза.
- А как же «вожака стаи нельзя трахать под хвостик»? Я думал, у волколаков строгие правила.
- В конце концов, и у правил бывают исключения, - говорит он.
- Ну-ка, ну-ка, поясни. Это какие-такие исключения?
- Например, если у истинного, которого ты очень любишь, родились фантазии и он хочет получить удовольствие, то можно и «под хвостик».
- Ах, значит, удовольствие получил только я?! - наигранно возмущаюсь такой постановкой вопроса.
- Ты неисправим, - закатывает глаза Дима. - А ничего, что я только что признался тебе в любви?
- Ну мы же с тобой истинная пара. У нас это само собой разумеется, - пытаюсь выкрутиться я.
- И ты мне не скажешь?
- Скажу что?
- Ну-у... - Он сконфуженно морщит нос и разочарованно вздыхает. Мне становится его жалко.
Многое произошло между нами за эти несколько месяцев, и в какой-то момент я даже был готов его возненавидеть, но в конце концов он оказался прав: я стал по-настоящему счастливым, и настало время сказать ему это вслух.
- Я люблю тебя, Дима.