8.

Домой я так и не вернулся. Я пришел к дому Немцева и сел у подъезда, на ступеньки, сложил голову на ноги, тяжело вздохнул. Так херово мне давно не было. С девушкой переспать не смог, видимо, мне они и правда противны. Или я конченый педик. Так и есть.

Гриша даже сейчас не давал мне забыть его. Лез в голову в наглую. Нет, он не ушел из моей жизни, он до сих пор есть в ней, он не исчез, как обещал, он до сих пор в ней.

Я сидел в джинсовке поверх тонкой летней футболки, с разодранными в кровь коленками, порванными джинсами, и одной кеде, вторую потерял пока бежал.

Полетели белые снежинки.

— Первый снег, — дрожа, то ли от холода, то ли от расстройства и волнения, произнёс я, выставил худую и бледную ладошку на встречу к снегу, — Как иронично.

— Ага, — от неизвестного голоса, я дёрнулся, — Сиди, не ударю.

— Санька? Лесков,— я поздаровался с парнем, которого год не видел, — А ты... изменился.

— И ты, — он явно смеялся надо мной, — Спрашивать, как ты бесполезно, да?

— Ага, — ответил я, — А проще сказать, как мое ничего? — мы рассмеялись,— К чему такие изменения?

— И я хочу спросить, — сняв мою шапку, и надев ее обратно, произнёс блондин, чьи волосы были собраны в хвост-петельку, — Твоя кеда?

— Моя, где нашел?— надевая обувь, поинтересовался я.

— Хах, недалёко от тебя,— Саша с печалью посмотрел на меня, — Парни говорят, ты один.

— Да, — отвернулся я, — Гриша уехал, — я почувствовал, как слезы подкатывают к моим глазам слезы, и рука Саши легла мне на плечо, обнимая.

— Совсем ты другом стал, Илька, — с сочувствием, гвоорио Лесков, — Исхудал совсем. Неужели, ты настолько сильно любишь его, что жертвуешь собой?

— Видимо, так и есть, — не утирая слез, говорил я, пока они крупными каплями падали на промерзлую землю, — Знаешь, вот когда мы только начали общаться, я плакал Потому что Гриша унижал и издевался надо мной и нашими чувстами, и тогда была тоже осень, а теперь, я плачу потому что никто не слышит меня....

— Мне нечего тебе сказать, — Саша положил свои руки поверх перебинтованных моих, — Вены режешь, анорексией страдаешь, умереть хочешь, потому что душа болит дико.

— А где был ты весь этот год?— трогая его пальцы, спросил я, — Как ты справлялся...мне нужно поговорить с кем-то, кто понимает меня.

— Ну, — Саша замялся, — Мы уехали заграницу, живём в Греции, скажешь, все хорошо, — Саша ухмыльнулся, — Да нет. Нет ничего идеального. Всё перемешано: и чёрное и белое. Леша он же жуткий ревнивец, с ним же не бывает просто. Спустя ругани, ссоры, мы мирились, сидели и потом часами извинялись, — он взял это слово в кавычки, и я улыбнулся, — Но мы же старше немного вас обоих, не такие "дети". Ближе к зиме мы поженились, и щас у нас две собаки.

— Пхпхпх, насмешил, а дети?

— Не думали ещё,— пожал плечами парень, — Говорим не обо мне, а о тебе. Понимаешь, — Саша все обнимал меня, и мне было спокойно, — Гриша не дурак. Думаешь, ему там легко? Нет, он всегда рядом с тобой, всегда был, будет, и не исчезнет из нее никогда. Тебе нужно подождать, ещё немного, и он будет с тобой рядом, хорошо?

— Хорошо.

***

После разговора с Сашей, и его уговоров, я всё-таки пошел Домой. Нужно было бы извиниться перед матерью, а потом и перед Кариной. Не достойна она такого как я, как бы она меня не любила, я должен ей сказать, чтобы она перестала пытаться добиться меня.

Парень предложил мне прокатится на его байке по городу, и съездить к озеру. Я согласился. Саша дал мне шлем, а потом я сел позади него, немного его приобняв, чтобы не слететь с сиденья.

Какое-то немыслимое волнение и странное чувство страха присутствует во мне. Когда мы тронулись с места, и ветер стал силой хлестать по лицу, обдувая нас с Сашей, то мимо каждого дома и дерева, я стал видеть силуэт Немцева. Я постоянно оборачивался, и его силуэт тоже. Стало страшно и очень стрёмно.

Я повернулся обратно, как увидел, что прямо у нас на дороге я куда несётся байк, стоит Гриша. Я закричал и попросил Сашу остановится. Когда мы проехали, как мне показалось, прямо через Немцева, то мне показалось, как его дух рассеялся.

— Можешь отвезти меня домой?— трясясь от истерики, спросил я Сашу. Блондин понимающе кивнул, — Спасибо.

Мы быстро вернулись домой. Когда я поднимался на свой этаж пешком, то чувствовал что-то неладное. На сердце было жутко не спокойно. Гул в ушах, грудь щемит, а в животе все скрутило. Я слышал стук совего сердца, которое так сильно билось, кровь бурлила, отдаваясь эхом в ушах и голове.

Открываю дверь.

Уже утро, часов пять. Тишина. Не обычная и утренняя, а очень настораживающая, такая звенящая и пугающая. Странно, что даже Шон не выбежал меня встречать. Шон вообще был спокойным и тихим, словно понимал, что мне не до шума. Сейчас он даже не лаял.
Если раньше меня это никак не удивляло и не пугало, то сейчас я был очень чуток.

Глаза болели от слез, горло хрипело, голоса не было, состояние было ужасное. Я начал снимать куртку, и уже потянутся вешать ее на крючок в шкаф, как увидел, что мамин плащ все ещё вист на плечиках, а её обувь не подготовлена к выходу.

Обычно, из-за маминой работы, ей приходится рано вставать и в за час готовится к выходу, тут срабатывает ещё и фактор того, что она должна накраситься, сделать причёску и подобрать одежду.

— Мам!— крикнул я, заглядывая в гостиную и кухню из прихожей, — Мам, ты дома?— тишина. Нервы стали сдавать, и я прямо в обуви пошел в сначала на кухню, потом в гостиную, на балкон, в свою комнату, а потом, пошел в спальню родителей,— Мам, я до...мам!

Женщина лежала на полу у кровати. Я бросился к ней, наянтая трясти за плечи, перевернув на спину, стал кричать, чтобы она проснулась, хоть и понимал, что она умирает. Я начал звонить в скорую, но пальцы словно опухли, и я никак не попадал по цифрам в телефоне. Прибежал Шон и глухо заскулил, я даже крикнул на пса, но тот стал скулить громче. Мама побелела, губы приобрели синеватый оттенок, а глаза ее были открыты. Женщина словно замерла. В ее глазах было столько отчаяния и боли. Год назад она была совсем не такой.

— Мам, не оставляй меня, — голос срывался, но на слез не было сил, — Я не смогу без тебя, — дотрагиваюсь до ее глаз, — Я буду скучать, прощай.

Закрыл ей глаза и меня оттащили за руки врачи.

***

Мать похоронили спустя несколько недель. Быстро и не вычурно. Даже не всех родственников позвали. Игоря не было, папа сказал, что парень уехал из страны, и слава богу, давно пора. Отец был расстроен, он не ожидал что такое произойдет. Мужчина пытался заговорить со мной, но я молча отходил в сторону и закидывался таблетками.

Похороны как похороны.

Когда гроб понесли к могиле, я молча стоял и смотрел пустым холодным взглядом на деревянный короб, что несли люди. Родственники, не удосужусь назвать их имен, горько выли и ревели, кроме меня с отцом. Многие были неравнодушны, кроме меня. Смерть матери стала каким-то толчком к тому, что мне тоже пора уже покинуть этот мир. Из-за меня это все. Из-за меня страдают все: мать, отец, Гриша, Игорь, и сам я. Я паразит, живу за счёт других, убивая носителя. Поэтому, на похоронах я не плакал, ни сил ни желания не было. Это стало какой-то точкой для меня. Теперь ещё больше замкнулся в себе, перестал говорить вообще, и теперь мой взгляд стал ужасно пустым, полный мёртвого холода, равнодушия и безразличия.

Все ушли на поминки, а я отказался. Решил, что буду в гордом одиночестве сидеть у маминой могилы и молчать. Я сел на промерзлую декабрьскую землю, опираясь спиной о заборчик, и стал смотреть на портрет надгробия матери. Она здесь такая счастливая.

Уже стемнело, пошел лёгкий снег, он пеленой покрывал землю. Я сидел на кладбище и ни о чем не думал. Я знал, что сделаю, когда буду дома.

Внезапно мне вспомнились слова одной девочки, которая поняла, что чтобы уйти из жизни нужно больше минусов, чем плюсов. Что нужны причины.

Если так больно чувствовать, то почему не перестать чувствовать Совсем?