Иерогамия

«Нас здесь нет.

Нас не было никогда. Мы — мой мираж, плод моей больной фантазии, часть моей неисполнимой мечты. Мы либо существуем вместе, либо мертвы».

В то ранее утро — или глубокую ночь — Билл едва успел проснуться, как паника, резкая и беспощадная, ввалилась в его сознание. Его разбудил не свет, ударивший в веки, не крики — шепот. Сухой, ритмичный, повторяющийся в бесконечном замкнутом круге.

— ...Ты вьешься вокруг трупа, Мэллори, — повторял невнятный женский голос.

Билл резко сел в постели, и цепь мгновенно звякнула, отозвавшись в лодыжке стальной болью. Ему казалось, что эти звуки порождены его паранойей, или что они — просто сон, чересчур схожий с реальностью. Он затаил дыхание и приказал себе очнуться, но шепот не прекратился. Парень стал щурить глаза в темноте, пытаясь найти источник голоса, пока желудок медленно сжимался в тугой, склизкий узел. Воздух в подвале стал другим — он стал тяжелым, сладковатым, пропитанным запахом парного мяса.

— В этом подвале осталась только оболочка, которую ты можешь кормить и бить. Но меня здесь больше нет. Ты вьешься вокруг трупа, Мэллори, — снова сказала девушка.

Билл наконец увидел её. Она сидела в углу подвала, на самом краю пятна света от одинокой свечи, стоящей поодаль. Пламя едва дрожало, обдуваемое её ровным спокойным дыханием. Мэллори казалась почти бесцветной, вылитой из воска, и только яркие, пульсирующие алые полосы на её предплечьях кричали о том, что в этом теле еще теплится жизнь.

Звук метала, плавно входящего в плоть, был похож на шуршание ножниц по плотной бумаге.

Билла накрыла волна тошноты. Она делала это без содрогания, без единого стона. Её движения были артистичными, словно она искусно рисовала кистью по холсту. Красная краска тонкой струей окрашивала белую кожу, становясь всё гуще, пока тяжелая капля не срывалась вниз, с тихим шлепком ударяясь о бетон.

— Зачем ты это делаешь? — в его полусонном голосе смешались страх и едкое раздражение.

— В этом подвале осталась только оболочка, которую ты можешь кормить и бить, — Мэллори не слышала его. Её глаза были широко распахнуты, но смотрели сквозь, в точку небытия. Она повторяла его собственные слова как заученную мантру, лишающую их смысла и превращающую в физическую пытку. — Но меня здесь больше нет. Ты вьешься вокруг трупа, Мэллори.

— Прекрати, — в ушах Билла зазвенело. Это монотонное эхо сводило его с ума сильнее, чем что либо ещё. Его собственные слова, возвращенные ему в этом кровавом исполнении, казались насмешкой. — Мэллори!

Он прозвучал почти с отчаянием. Чувствовал, как успешно девушка пробивает дыру в его разуме, находя новые рычаги для вызова вины. Этот призыв в голосе был последним оплотом реальности: Мэллори наконец сфокусировала взгляд. Лезвие замерло, едва коснувшись края свежего надреза, словно её прервали на середине самой важной в жизни молитвы.

Её лицо было пугающе мирным. Ни одной морщинки боли, ни одного проблеска осознания ужаса. Только кристальная пустота и мягкая улыбка.

— Я? — она едва заметно наклонила голову набок, и свет свечи блеснул в её расширенных зрачках. — Я всего лишь хочу доказать себе, что я еще могу чувствовать хоть что-то, кроме твоего голоса в моей голове. «Ты вьешься вокруг трупа, Мэллори»...

Она снова вернула внимание к лезвию. Оно медленно прирастало к ней, и Мэллори была не против. Вела краем по плечу, не останавливаясь, будто хотела ампутировать часть себя, и на её лице отражалось лишь удовольствие.

Билл почувствовал, как по его позвоночнику пополз ледяной пот. Ему было не просто страшно — внутри закипала придушенная беспомощностью ярость. Эти проклятые дни изоляции и его попытки отгородиться от неё ледяным молчанием теперь рушились. Мэллори взламывала его защиту, используя его же слова в качестве ключа.

Биллу было дурно. Он не знал, как должен вести себя, но самое страшное — Мэллори не транслировала своего желания. Она не диктовала, как ему поступать, что говорить и какие движения совершать. И когда была потеряна Мэллори, был потерян и Билл. Его разум дал сбой — что делать? Дать ей самоуничтожиться? Желудок подступил к горлу, когда он увидел, как очередная струйка крови побежала по её локтю, пачкая безупречный пол. Его тошнило от этого запаха, от этой тишины и от того, что он — тот самый «труп» — сейчас чувствовал себя более живым и испуганным, чем эта женщина.

— Ты сам сказал, что завидуешь тем, кто далеко от меня, — Мэллори обращалась в пустоту. — Зачем мне останавливаться? — она улыбнулась неприятной, неестественной улыбкой. — Если не будет меня, ты станешь счастливее, не так ли?

— Я сказал это, потому что... — он резко осекся на полуслове, не в силах произнести то, что должен был.

— Потому что ненависть выжгла тебя тебя дотла. Ты хочешь умыться поле моих прикосновений. Ты хочешь дышать воздухом, который не запачкан моим дыханием.

— Это не так, — возразил он, и в этом протесте было больше призыва к логике, чем власти. Раз ни что не подсказывало ему, как поступить, он решился на отчаянный шаг — отдаться интуиции. Его ярость переплавлялась в тяжелую потребность остановить происходящее, перехватить её руку, заставить её сфокусироваться на нём, а не на этой стали. — Остановись. Ты знаешь, что последние дни были трудными для нас обоих.

Мэллори медленно перевела взгляд с окровавленного лезвия на его дрожащую руку, и в её глазах промелькнул огонек. То, как по бытовому просто он назвал их ситуацию «трудными днями», смешило ее.

— Ты вьешься вокруг трупа, — снова вязко сказала Мэллори, только теперь её голос дрогнул от подступающего смеха. Она поднялась, качаясь, крепко сжимая лезвие в кулаке. — Ты это сказал, Билл. Ты. И те записи тоже оставил ты.

Она пошла к нему. Каждый шаг сокращал расстояние, но наращивал напряжение — оно набухало, как пузырь, и норовило вот-вот лопнуть.

С каждым её движением Билл ощущал, как срывается с привычного ритма его сердцебиение. Девушка уже ни раз шагала к нему с той же пугающей медлительностью и неким предметом: с вальтером, сигаретой, водой или едой в руках. Но куда лучше было, когда Мэллори сохраняла самообладание и рассудительность в лице — сейчас же она казалось ему истерзанным зверем с лезвием в руках, порезами на коже и абсолютной непредсказуемостью.

Билл замер, припав спиной к холодному изголовью, и цепь на его ноге едва слышно звякнула — короткий, трусливый звук, который тут же утонул в тишине. Он смотрел, как Мэллори идет к нему, и в этом движении не было ничего от той женщины, которую он знал. Она шагала рвано, неестественно легко, подгоняемая эфедроновым током, а её окровавленные руки казались в полумраке черными перчатками.

В какой-то момент свеча в углу подвала дрогнула и заставила Билла посмотреть в сторону пола. Только сейчас он заметил на бетоне салфетки, лекарственную баночку и шприц. Пустой шприц, содержимое которого уже наверняка вовсю бегало по крови Мэллори.

В груди у Билла разрастался ледяной, парализующий страх перед тем безумием, которое он сам выманил наружу. Каждая алая полоса на её коже эхом отзывалась в его сознании его же собственными словами предыдущего дня.

«Все, что я чувствовал, когда ты меня касалась — это желание поскорее умыться», — снова цитировала Мэллори, когда до кровати оставалась пара шагов.

Его накрыла волна удушающей, иррациональной вины. Остатки здравого смысла Билла всё еще кричали, что он — жертва, что он не несет ответственности за то, что похитительница режет себя. Но этот голос был слишком слабым. Эмпатия, которая за эти месяцы проросла в него ядовитым плющом, теперь душила. Он чувствовал её боль как свою собственную, и осознание того, что его жестокость стала причиной её срыва, жгло в груди, как у преступника, чья совесть впервые очнулась.

Его тошнило от собственной слабости, и под этой виной запульсировало нечто иное — ядовитое, острое желание встряхнуть её, заставить замолчать любым способом.

Она остановилась вплотную, обдав его жаром своего разогнанного сердца и запахом химии. Зеленые омуты глядели на него, подведенные излюбленным черным карандашом, и в них было слишком много неразборчивых мыслей. Она была красива — Билл едва мог подавить эту мысль. Пытался вытравить её лавиной злости и отвращения, но не мог. Нежность и ярость перестали нейтрализовать друг друга ещё месяц, а то и два назад. Нет, теплота и ненависть не были противоположностями: они шли рука об руку, только подпитывая друг друга.

Мэллори смотрела ему в глаза, плавно скользя ниже, пытаясь найти очертания человека, а не пустой галлюцинации. Ее взгляд замер у его шеи: живой, пульсирующей от дыхания. Она переложила лезвие в левую руку и подняла правую, словно в трансе. Зачарованно коснулась его шеи, слегка пачкая её свернувшейся кровью.

Сейчас она смотрела на него сквозь пелену безумия: на четкие брови, на пристальный изгиб глаз. Она скользнула взглядом по его губам. Они были сжаты и обветрены, безжизненные, как высушенная глина.

И внезапно, словно вспышка старого проектора, в голове запульсировал концерт. Мэллори резко повернулась в сторону, вперяв удивлённый взгляд в стену, словно на ней была роспись, а не голые обои. Билл даже не мог задать ей сопутствующий вопрос.

Она видела не стену. Она видела, как в том направлении пел Билл — другой Билл. Видела огни, пронзающие темноту стадиона.

Там, на сцене, он и вправду был. Мэллори видела, как он летал по подиуму, как в его жилах бешеным ритмом билась жизнь, заставляя петь. Она помнила, как его голос — эта недостижимая для неё свобода — рвал динамики, как от перенапряжения на его плечах вздувались вены, тугие и горячие. Он весь был — электричество, шум, пот и торжествующая плоть. Он был солнцем, к которому она тянулась из своего первого ряда, ослепленная его сиянием.

Ее голова снова резко вернулась в прежнее положение. Сейчас его не было.

Перед ней сидела кукла. Бледная, изможденная копия, чья кожа казалась Мэллори слишком тонкой, слишком серой. Она чувствовала, что под этой оболочкой нет того Билла — там только пустота и стоялая вода.

Тревожные вопли в голове стали невыносимыми.

— Я ведь и вправду убила тебя, — неожиданно произнесла она, заставив Билла застыть. — Тогда. Я переборщила с наказанием. Твой организм не выдержал истощения от голода.

— О чем ты говоришь?

Она смотрела на него, и её зрение искажалось, как в неисправном старом телевизоре. Лицо Билла осунулось, кожа натянулась на скулах так сильно, что начала трескаться, обнажая кость. В нос ударил сладковатый, тошнотворный запах тления, который она так старательно пыталась заглушить парфюмом все эти недели.

Она опустила взгляд. Улыбка превратилась в траурное, спокойно-печальное выражение лица.

— Ты умер довольно давно. Я пришла к трупу, а не к человеку. Я дала тебе воды, но ты не глотал. Я звала тебя по имени, но не слышала и звука в ответ. В конце концов, я легла рядом, прижавшись ухом к твоей груди, но как бы я стискивала тебя в объятиях, не было слышно ни одного удара сердца. Кровь больше не бьется в твоих венах, Билл.

Мэллори тяжело вобрала воздух с хриплым звуком, словно её легкие перекрыли.

А Билл смотрел, как изящно она смахивает слезу с ресницы, в таком искреннем, честном жесте тоски, что к горлу подступила тошнота.

— Больше не бьется, Билл, кровь больше не бьется, — повторяла она по кругу, и её шепот непрерывным потоком вился в ушах Билла. Она медленно кивала после каждого слова, закрепляя.

«Когда она успела похоронить меня?» — эта мысль вспыхнула в его мозгу ослепительной, болезненной вспышкой.

Его парализовал этот жуткий, убежденный траур в её глазах. Она не просто плакала — она оплакивала его, как покойника, над телом которого стоит уже вечность. Тревога, острая и липкая, впилась в его разум. Ему стало отвратительно от того, с какой легкостью она приняла его смерть, как послушно её разум поддался эфедроновому безумию и вычеркнул его из мира живых.

Его гордость — та, которую он так тщательно оберегал всё это время — была растоптана. Ему было невыносимо оскорбительно видеть, как она смотрит сквозь него, в ту пустоту, которую он же и создал.

— Я жив, Мэллори, — выплюнул он с едким презрением. Его собственная тошнота переплавилась в гулкое, тяжелое желание доказать, что он жив, которое пульсировало в животе. — Мое сердце бьется, твою мать, — говорил он, поражаясь, как они оба в этот момент усомнились в факте, неоспоримом, как аксиома: он жив.

Не отдавая отчета своим действиям, Билл подался вперед и взял её окровавленное запястье. Он опустил её ладонь себе на грудь, надеясь, что она вынырнет из этих липких заблуждений, ощутив его пульс.

Но вместо этого Мэллори грубо отдернула руку обратно, едва её пальцы коснулись его грудной клетки. Она зашипела от злости, словно кошка, дотронувшаяся до раскаленного камня у костра.

— Мои касания — это грязь, Билл, ты так сказал, — она наклонилась к его лицу, и в её зрачках плескалось яростное пламя. — Не противоречь себе. Твое предательство убило нас обоих.

Она отшатнулась от кровати, и её тело дрожало в приступе злости и наркотической тряски. Из заднего кармана её брюк показалась уже знакомая связка — ключи от кандалов, ключи к свободе, которые сейчас не говорили ни о чем хорошем. Каулитц не успел сообразить, как она уже провернула ключ к железном колье на его лодыжке, а затем порывисто, грубо схватила его за предплечье.

Билл в голос ахнул от неожиданности, когда девушка, не прикладывая никаких усилий, одним рывком поставила его на ноги.

— Что ты делаешь? — с паникой, сквозившей в голосе, пролепетал Билл.

— Сейчас я воскрешу нас обоих. Считай, что я твой исполнитель желаний, — нечеловеческая сила в женских руках, появившаяся в результате принятой дозы эфедрона, тащила Билла за предплечье к лестнице. — Ты ведь хотел умыться... Я смою. Смою все: свою слабость в Даммсмюле, твои сладкие речи, твои горькие слова, всё.

Билл едва успевал перебирать ногами, которые затекли и одеревенели от долгого заточения. Каждый шаг по лестнице отзывался в его икрах колючими вспышками боли, но Мэллори не давала ему времени на адаптацию. Она тащила его вверх с механической силой, словно в ее жилах теперь циркулировал не эфедрон, а раскаленная мощная энергия.

— Подожди... Мэллори, я не... — его голос сорвался, когда он споткнулся о верхнюю ступень.

Он рухнул на холодный пол прачечной, и звук удара его коленей о бетон показался ему оглушительным в этой тишине. На мгновение Биллу показалось, что он сможет остаться там, в тени стиральных машин, просто исчезнуть. Но Вольф не позволила. Она снова подняла его, впиваясь ногтями в плечо сквозь ткань толстовки так глубоко, что он почувствовал, как кожа поддается.

— Не время передышек, Билл, — прошептала она ему в самое ухо. Её дыхание было жарким, пахнущим химией, и оно контрастировало с ледяным потом, покрывавшим его лоб.

Билла прошила дикая, первобытная судорога. Ему захотелось резко вскинуть руку и со всей силы ударить её по этому безумному лицу — просто чтобы стереть эту снисходительность. Его пальцы сжались в кулак, вены на шее вздулись от напряжения. Но он вовремя увидел её глаза — расширенные, стеклянные, не знающие преград. Он понял, что сейчас она не человек, а стихийное бедствие, подгоняемое наркотиком, и любая попытка физического отпора закончится для него сломанными костями.

Оскалившись от невыносимого бессилия, Билл разжал кулак, позволяя ей вести себя дальше. Она тащила его в ванную, словно безвольную куклу. Билл смотрел на ее затылок, на то, как лихорадочно подергиваются ее плечи, и понимал: он больше не имеет власти над собственной гравитацией. Вектором его движения была только её воля.

Дверь ванной распахнулась с резким стуком, ударившись о стену. Ослепительный, стерильно-белый свет галогеновых ламп ударил Биллу по глазам, вызывая резь. После уютного полумрака подвала эта комната казалась операционной, где сейчас начнется нечто непоправимое. Кафель под ногами был ледяным, и Билла начало трясти — мелко, неумолимо.

Мэллори, не оборачиваясь, протянула руку и рванула на себя рычаг душа.
Звук воды, ударившей в пустое дно ванны, был похож на рев шторма. Билл вздрогнул, пятясь назад, но уперся спиной в холодную стену. Мэллори шагнула к нему. Её лицо, освещенное сверху, было лишено беспокойства.

— Ты весь в слизи, — она начала растягивать ворот его пропотевшей толстовки с пятнами грязи ещё с Даммсмюле, но её пальцы двигались слишком быстро, слишком рвано. Она попыталась стянуть толстовку вверх. — Ты хотел смыть мои касания. Посмотри на себя... Ты весь пропитан ложью. Она на твоей коже, Билл. Она под твоими ногтями. Она в твоих волосах.

— Мэллори, остановись, — он вскинул кисть, чтобы перехватить её руки, но она оттолкнула его с такой легкостью, что он снова ударился затылком о плитку.
Она схватила его за воротник и одним мощным толчком заставила его ввалиться в ванну прямо в одежде. В ту же секунду на него обрушился ледяной каскад.

Билл вскрикнул. Это не была просто холодная вода — это был удар, выбивший из его легких остатки воздуха. Мокрая ткань мгновенно облепила его тело, становясь тяжелой. Струи воды заливали глаза, рот, мешали дышать. Он пытался встать, его ладони скользили по мокрому акрилу, но Мэллори уже была внутри. Она ворвалась в поток, не обращая внимания на то, что вода заливает её собственные окровавленные руки и пачкает её белую блузу.

Она нависла над ним, вдавливая его плечи в дно ванны, пока вода смывала с него всё: пот, остатки сна и ту призрачную уверенность, за которую он так отчаянно цеплялся.

— Я смою, — шептала она, и её голос едва пробивался сквозь грохот воды. — Я смою всё, что не принадлежит мне. Чтобы когда ты снова откроешь глаза, в тебе не осталось ничего, кроме моей правды.

Ледяная вода продолжала неистово бить по его плечам, но в какой-то момент Билл перестал бороться. Его разум просто отключился, не выдержав перегрузки сенсоров. Тело предало его, перейдя в режим глубокого оцепенения. Он лежал на дне, захлебываясь и дрожа, глядя сквозь пелену воды на эту свихнувшуюся женщину, которая сейчас — он чувствовал это каждой клеткой — не просто мыла его. Она препарировала его волю, готовя место для чего-то нового, кровавого и вечного.

Паника, до этого разрывавшая его грудную клетку, вдруг схлынула, оставив после себя пустое «ничего». Его тело, сотрясаемое крупной дрожью, обмякло под руками Мэллори. Он больше не пытался оттолкнуть её или закрыться от обжигающего холода струй. Он понял, что сейчас он для неё не человек, а вещь, которую готовят к ритуалу, и любая искра его собственного «я» будет подавлена этим ледяным потоком.

Произошло нечто странное: Билл почувствовал, как вместе с потоками воды с него стекает тяжесть последних пяти дней. Обнуление. Боль в лодыжке, унижение, яд их скандалов — всё это словно уходило в сливное отверстие вместе с грязью, оставляя его пустым сосудом. Он затих, позволяя Мэллори делать с ним всё, что ей заблагорассудится.

Мэллори тоже замерла, заметив его добровольную сдачу. Она прекратила тереть его кожу с лихорадочной яростью. Её ладони теперь медленно скользили по его мокрой груди, и Билл заметил, как вода, смешиваясь с кровью на её предплечьях, превращается в бледно-розовый туман. Жидкие капли её порезов, которые еще десять минут назад казались ему символом её конца, теперь бесследно исчезали, смытые равнодушным потоком.

Но это не было очищением от грязи. Билл видел по её лицу: она смывает эту кровь не потому, что та была лишней, а потому, что эта кровь принадлежала только ей. Она была её одиноким криком, её приватным способом почувствовать жизнь. Но для того, что должно было произойти дальше, этой «одиночной» жертвы было мало.

— Видишь? — прошептала она, и её голос прозвучал нежно над самым его ухом. — Кровь уходит. Моя кровь, Билл. Но нам... Нам не нужно то, что принадлежит кому-то одному. Нам нужно нечто общее.

Она выключила воду. Тишина, ворвавшаяся в ванную, была почти болезненной. Слышно было только, как тяжелые капли падают с его мокрых волос на кафель. Билл поднял взгляд и в углу, у самой стены, заметил россыпь блестящих предметов. Несколько новых, еще не тронутых лезвий лежали там, словно приготовленные для долгой, кропотливой работы. Они не пугали его так, как раньше — его парализованный ужасом мозг принял их как часть новой, извращенной логики этого дома. Они казались инструментами для венчания.

— Моя кровь больше не существует в одиночестве, — Мэллори провела мокрым пальцем по его губам, оставляя на них вкус железа и хлорированной воды. — И твоя — тоже. Мы срастемся, Билл. Я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь сказать, где заканчиваешься ты и где начинаюсь я.

Она взяла висевшее рядом полотенце и набросила ему на плечи, словно саван. Билла всё еще пробивала дрожь, но теперь это был трепет ожидания. Он смотрел на лезвия у стены, затем на её бледные, умытые раны.

— Идем, — сказала она, и это было приглашение, а не приказ.

Билл поднялся, чувствуя, как мокрая ткань толстовки липнет к коже, словно вторая кожа. Мэллори сомкнула пальцы на его запястье и повела к выходу. Теперь было легче: Билл знал направление, в котором она его ведет, словно путеводитель. Обратно в подвал. В мир, где есть только они вдвоем.

Он шел, наблюдая, как мокрые волосы Мэллори объяли её спину, контрастируя на белоснежной, полупрозрачной от воды блузке. Его шагам препятствовала только дрожь от холода, сковавшего каждую его мышцу тела. Так же его потряхивало от ожидания: скользкого, горького, бьющего в виски предвкушения. Он понимал: она что-то задумала, и это «что-то» уже не оставит от него прежнего Билла Каулитца ничего. Мысль о предстоящем вызывала дикую, болезненную дрожь по мокрой коже, но сопротивляться уже не было сил.

Они спустились вниз. Мэллори также тащила его за руку, не терпя не единой лишне утраченной секунды. Их молчание, прерываемое лишь влажными звуками шагов, казалось бездной. Мягкой, бесконечной, ползучей минутой тотального поражения.

Ступень. Одна, вторая, третья — крепко держась за руки с той, кто настолько опасен для Билла в данный момент. Он сжимал её пальцы, пытаясь вобрать немного тепла, пытаясь отогнать панику, которая все еще всплывала в низу его живота тягучим адреналином. С каждым шагом в подвал паника странным образом мутировала: страх стал острым, как бритва, заставляя чувства обостриться до предела. Билл ловил ритм её рваного дыхания, и внутри него просыпался дикий, болезненный интерес — что будет, когда они достигнут дна?

Послышался последний стук: они шагнули на бетон в унисон, снова погрузившись в полумрак горящей свечи.

Мэллори остановилась, отдернула руку и нервно заломила пальцы. Она бросила кивок, указывая на матрас, и колко взглянула на парня.

— Раздевайся.

Сухо сказала она, отходя к свече, и Билл встал на месте, словно его ноги выкопались в бетон, как в трясину. Он обхватил себя руками, чувствуя, как ткань холодит его тело.

— Мне холодно, — прозвучало неуверенно.

Мэллори повернулась к нему, и на её лице играло нетерпение и презрение.

— Раздевайся, Билл, — повторила она тверже. Говор был строже, полным власти. Она присела у стены, захватывая дрожащими пальцами шприц, и наполнила его жидкостью из баночки.

Мужские пальцы словно окоченели. Он снимал толстовку, едва владея собственными конечностями, полный страха. Понимал, что если не разденется сам, Вольф возьмется за это лично, и сладострастной прелюдией её действия ему явно не покажутся. Ворот скользил в мокрых руках, ткань липла к коже, неохотно обнажая бледную, покрытую мурашками плоть. Он чувствовал себя беззащитным, как никогда в жизни, и эта беззащитность вызывала в нем судорожный, почти наркотический трепет.

А Мэллори уже не смотрела на него. Она ввела иглу с новой порцией эфедрона, и Билл засмотрелся на неё с наполовину стянутой толстовкой, гипнотизируясь от того , как её голова медленно откидывается назад. Она сделала глубокий вдох, её веки затрепетали, а губы растянулись в блаженной улыбке. Она была далеко — там, где нет боли и сомнений.

Он стоял у кровати обнаженный, дрожащий, в тусклом свете свечи, глядя на свою властелительницу, которая только что поместила свое сознание в мрачный рай. Не чтобы отвлечься, а наоборот, для полного погружения в процесс: Билл знал это.

Несколько секунд мучительного ожидания, и Мэллори поднялась, качаясь и вытирая мокрое лицо ладонью. Она сжала в руке лезвие, уже окропившееся её кровью. Подошла к нему, остановилась в расстоянии одного шага и посмотрела так, будто видит его впервые.

Влажные черные пряди его волос слегка падали на лицо, приправленное страхом. Он шел ему. Страх шел ему успешнее макияжа, укладок и улыбок. Он заставлял лицо Билла стать изящнее, глаза — выразительнее, а карюю радужку вспыхнуть жизнью и сместить глянцевую поверхностность журнальных обложек. Снизу глаз виднелись мягкие оттенки черных теней, что осели на нижнем веке аккуратным покрытием после потоков душа.

Ее колени подогнулись, и она осела у его ног, чтобы вернуть цепь на его ногу. Защелкнуть его волю в этом кольце и объявить: он уже не сбежит от ее планов. Билла пробила дрожь, когда она оказалась на коленях, и открылся знакомый вид на её темную макушку. Ему захотелось впустить пальцы в эту мягкую россыпь волос, так, как он делал это неделей ранее в её комнате-алтаре. Этот порыв был уже не просто нежностью, а желанием подчинить, схватить за волосы и дернуть на себя, чтобы встретить её безумный взгляд своим. Но он сдержался. Мэллори подняла на него глаза, заставив его содрогнуться каждой клеткой своего мокрого тела, а затем медленно, мучительно глубоко заглядывая в его лицо, поднялась. Оказалась лицом прям у его подработка.

Не сводя глаз, она освобождалась от блузки, пуговица за пуговицей, и Билл сглотнул. Ее руки были спокойными, а взгляд двух зеленых огоньков был направлен точно через зрачки ему в душу. Одежда осыпалась на пол, как ненужная обертка, оставив ее — белую, с кроваво-красными полосами на плечах — стоять перед ним наравне. Такую же мокрую, дрожащую и обнаженную.

Лезвие, зажатое меж ее пальцев, поднялось и оказалось у его рта. Она провела кончиком по его губам — невесомо, аккуратно, не надавливая — Билл все равно содрогнулся. Оно было таким же холодным, как кандалы на его ноге, таким же опасным, как сама Мэллори.

Улыбка слабым пятном показалась на её лице в свете огня свечи, и Мэллори мягко толкнула его в грудь. Ее движения стали плавными. Она наслаждалась белоснежным торсом, невинностью, которую так хотелось окрасить ярко-красным пламенем. Билл подчинился, позволяя ей уложить себя на кровать. Касание простыней, всё еще хранящих тепло после сна, контрастировало с ледяным покровом капель на его коже.

Она нависла над ним, и Билл почувствовал, как холодный металл лезвия коснулся его шеи. Мэллори искушала саму смерть, водя сталью по сонной артерии настолько осторожно, что оставляла лишь розовую нить, едва красящую кожу. Интимное исследование границ его жизни — вот что она делала этим действом. Он не мог поднять руку, не мог отвернуться: его тело превратилось в неподвижный камень, ожидающий своей доли. Он словно впитывал её эфедроновую ярость кожей. Пока она вела ножом всё ближе к его груди, в нем не осталось воли к сопротивлению. Было только покорное, мучительное ожидание искупления. Он смотрел на лезвие в её пальцах и чувствовал, что готов принять его — не потому, что жаждал боли, а потому, что только через эту сталь он мог надеяться выжечь из себя вкус своего предательства и горечь её вчерашних слез.

Тишина в подвале стала настолько оглушительной, что Билл слышал, как шуршит лезвие по его коже, словно перо по пергаменту. Он чувствовал его каждой клеткой, каждой порой, замирая в готовности, что оно вот-вот прокусит покров и впишется в его тело. А Вольф ничего не говорила. Она рисовала незамысловатые розоватые узоры, медленно и тягуче, вынуждая Билла биться в лихорадочной дрожи от невыносимого ожидания. Это ожидание граничило с яростью — он хотел, чтобы она уже ударила, чтобы этот барьер между ними рухнул в крови. Между ними в этот миг образовалась плотная, почти физически осязаемая связь, не требующая слов — их личный, непроницаемый для остального мира кокон.

Лезвие проплыло по грудной клетке, влево, задержалось у самого сердца и остановилось. Мэллори подняла голову и посмотрела на Билла вопрошающими глазами, в которых эфедроновый блеск мешался с чем-то бесконечно нежным. Её губы не двигались, но Билл физически услышал, как она задает вопрос: «Тебе не страшно?».

«Нет», — говорило его выражение лица, лишенное тени сомнений. В его глазах застыла лишь тихая вина и абсолютное, почти религиозное позволение. Этот взгляд провоцировал. Мэллори, снова опустившись к его груди, едва заметно кивнула, и кончик её губы приподнялся в победной ухмылке.

Билл смотрел на неё сверху вниз, и его глаза расширились, превращая зрачки в две бездонные черные сферы, поглощающие свет свечи. Он видел её запредельную сосредоточенность. Видел, как она закусила губу, словно хирург над самым важным разрезом в жизни, а затем, словно освежающая встряска ледяного дождя, боль въелась в его грудную клетку. Она расцвела мгновенно, пуская корни глубоко в его тело, отдавая сладким, очищающим жжением по коже. Но парень не издал ни звука. Его губы лишь слегка вобрали воздух с шелестящим, надрывным звуком, принимая это ощущение.

Мэллори, словно загипнотизированная собственным творчеством, наблюдала, как на его дрожащей груди, слева, там, где билось по-настоящему живое, принадлежащее только ей сердце, проявилась тонкая багровая нить. Ее цвет был настолько отрезвляющим и одновременно будоражащим, что ей хотелось, чтобы эта рана оставалась открытой вечность. Кровь медленно поплыла от краев пореза к центру, собираясь в круглую каплю — полную, яркую, пульсирующую, как драгоценная бусина. Будто боясь потерять нечто сокровенно важное, Мэллори подобрала её пальцем, смотря, как его жизнь переходит на её собственную кожу.

Когда она чуть поднялась, её глаза сверкали фанатичным огнем. Она поднесла руку к лицу, медленно, с наслаждением вдыхая густой металлический запах, а затем коснулась подушечки пальца губами. Она промычала от удовольствия — тихо, почти неслышно, едва издав грудной звук, но в этой тишине он прозвучал для Билла как стон. Она слизала каждую крупинку его крови, смакуя её, словно живительный напиток, дарующий бессмертие.

В этот момент он почувствовал себя не жертвой, не узником и даже не тем «трупом», которым она его называла в бреду. Под её жадным, обожающим взглядом он ощутил себя единственным смыслом её существования, центром её искаженной вселенной. И эта роль — солнца в её черном небе — наполняла его диким, темным торжеством.

Мэллори не останавливалась. Она снова опустила лезвие, но теперь её движения стали почти ленивыми, смакующими каждый миллиметр. Она вышивала на его коже их общую историю, превращая боль в сакральный рисунок. Сталь едва касалась эпителия, заставляя Билла балансировать на грани между мучительным обмороком и острым всплеском жжения. Он видел свою кровь на её губах — и в этом было столько извращенной, вывернутой наизнанку нежности, что реальность за пределами этих стен перестала существовать.

Он сам подал грудь вперед навстречу металу, словно тянулся к единственному источнику света. Лезвие скользнуло глубже, раскрывая тонкий покров, и кровь хлынула ярким пятном на бледной коже. Билл прикрыл глаза, чувствуя, как горячее жжение начинает лавиной охватывать его тело. Мэллори сделала вдох, полный эстетического очарования.

Ее рука опустилась на продолговатую кровоточащую рану. Женские пальцы мгновенно взмокли в горячей, вязкой жидкости. В нос ударил запах — металлический, теплый, густой аромат его плоти, который казался ей восхитительнее любого парфюма. Девушка снова сняла губами немного красной влаги, буквально растаивая под ярким вкусом, пьянея так, словно тело Билла было наполнено самым крепким в мире вином.

Она посмотрела на его лицо. Разглядывала, как жилка на его шее бьется от первобытного страха, который шел вразрез с тем, что таили его глаза — в них было умиротворение и едва уловимая завеса сопричастности. Он пьянел вместе с ней, растворяясь в этом безумии. Мэллори поднялась, сев удобнее, и теперь Билл ощутил, как жар её бедер прислонился к его коже. Он не дрогнул, не удивился этому контакту — Мэллори была его продолжением, его законной частью. Девушка наклонила голову к своей груди, покрытой мурашками от эфедронового озноба и холодного душа, и её мокрые волосы упали на лицо. Она поднесла лезвие уже к себе, и пальцы, не дрогнув, вскрыли кожу под левой грудью. Медленно, словно вне времени, она вела линию, делая её всё длиннее. Струйки плавно поползли по её животу, и её голова наклонилась вбок. Она тихо вслушивалась в собственное сердцебиение, в собственную боль, которая теперь казалась лишь слабым отголоском его боли. Кровь тем временем лилась, не прекращаясь, превращая её тело в зеркальное отражение его собственного.

Она открыла глаза, тяжело и часто дыша, и её взгляд был совсем лишен фокуса, направленный куда-то внутрь их общего кошмара. Ее корпус навалился на Билла, она слегка сместилась, чтобы их сердца — и их раны — прислонились друг к другу вплотную.

Билл крепко стиснул зубы, сдерживая стон. Раны соприкоснулись, пульсируя в одном ритме, обдавая друг друга жаркой кровью, как жидкой ртутью. Барьеры окончательно рухнули: эфедроновый ток, разогнавший сердце Мэллори до предела, теперь перетекал в его вены, отравляя и воскрешая одновременно. Это больше не было метафорой — их связь стала биологической, нерушимой на уровне общего кровотока.

Мэллори и Билл не обмолвились и словом, но их плоть говорила за них: она признавалась в преданности так искусно и возвышенно, как никогда не умели слова.

Она скользнула ниже к его груди, и перед её лицом расплылось марево их общей крови. Оно растекалось по его коже, забираясь в ямки между ребрами, спешиваясь с её собственной в неразделимый багровый союз. Она опустилась губами, и Билл ощутил, как горячий кончик ее языка касается его раненной плоти. Ток ударил по всему телу. Это не было похоже на другие ее поцелуи: это было нечто запредельно интимное. Она медленно прошлась по всей его ране, задевая края кожи и проникая внутрь, словно хотела нащупать его сердце и оставить на нем свой след.

Когда Мэллори наконец подняла голову, её губы были полностью покрыты красной, вязкой жидкостью. Она потянулась к Биллу, и как только её лицо оказалось на расстоянии дыхания, парень почувствовал запах — тот, что заставил его ноздри глубоко втянуть воздух, вобрать каждую частицу витающего в пространстве метала. Это был запах их единства.

Их губы соприкоснулись — медленно, неизбежно. Рука Мэллори всё еще лежала на его груди, скользя по липкой коже и создавая мягкий влажный звук, который заполнял тишину подвала. Билл впился в её губы, широко распахнув глаза — вкус ударил таким ярким, красочным чувством, что ему показалось, будто его рассудок окончательно выгорает. Он чувствовал, как их языки сплетаются, разделяя вкус железа, как общая кровь создает мокрое, густое ощущение мазков её губ по его лицу, окончательно стирая границы между ними.

Поцелуй, до невозможности медленный, углубляющийся с каждым движением, стал финальным аккордом, после которого их обособленные «я» окончательно растворились в дымке. Билл чувствовал, как вязкая, горячая кровь Мэллори, смешанная с его собственной, просачивается между их губами, заполняя рот соленым, тяжелым привкусом железа. Этот вкус не вызвал отвращения — напротив, он пробудил в глубине его сознания древний, дремавший доселе инстинкт. Это было похоже на вспышку: животное, первобытное узнавание своей пары через рану.

Он начал медленно сходить с ума, но это безумие было тихим и светлым. Границы его тела, и без того размытые эмпатией и болью, окончательно рухнули. Эфедрон тек теперь и в его крови. В какой-то момент, когда их языки сплелись в медленном, тягучем танце, Биллу показалось, что он — это Мэллори. Он чувствовал жжение под её левой грудью так же отчетливо, как свою рану. Он ощущал наркотический жар, бегущий по её венам, и то, как её сердце толкает кровь в такт его собственному. А она была им — она была его страхом, его виной и его искуплением.

Их движения стали неощутимыми. Поцелуй не прерывался, он лишь видоизменялся, становясь всё более глубоким и всепоглощающим. Переход к акту случился настолько осторожно и незаметно, что Билл не смог бы зафиксировать ту секунду, когда их близость из духовного ритуала превратилась в физическое слияние. Это было естественное продолжение их пульсирующих ран.

Рука Мэллори, скользящая по его липкой груди, мягко направила его, и он вошел в неё так же плавно, как лезвие входит в податливую плоть. Никакой спешки, никакого животного напора — только вязкое, влажное единство. Каждый толчок отдавался в их ранах синхронной вспышкой боли и наслаждения, которые теперь невозможно было отличить друг от друга. Кровь служила им сакральной смазкой, соединяя их кожу, их пот и их дыхание в единую, неразрывную ткань.

Он был полностью в её власти — не из-за цепей, а из-за этой невыносимой, больной связи, которая сделала их соучастниками одного преступления. Билл не осознавал, кто движется в данный момент: она, делая аккуратные прыжки, или он, входя в нее. Казалось, будто они были единым организмом, который работал настолько складно, что не было значения, кто ведет игру.

Лезвие сверкнуло, на секунду ослепив Билла, когда Мэллори подняла руку. Она протянула ладонь к нему, сдерживая сбитые выдохи от ритмичных движений. Переплела их пальцы, вжимая лезвие в его ладонь. Когда сталь оказалась в руках Билла, она обхватила его запястье и подняла к себе.

«Давай», — прошептала она настолько тихо, что никакие датчики микрофонов никогда не засекли бы этот звук. А Билл слышал: ее голос, как и вся она, были теперь частью его истерзанного организма. Она вытянула руку ладонью вверх, обнажая шрам, который Билл оставил ей ещё в самую первую его неделю пребывания здесь.

Подталкивала его на насилие, тыча своей привлекательно-чистой белой кожей в край лезвия. Она хотела, чтобы Билл сделал этот сам. И из его груди не раздалось ни испуганного вздоха, ни удивления, ни вопроса. Билл посмотрел на неё лишь на мгновение, чтобы затем, абсолютно без заминок, полоснуть сталью по её руке. Он постарался собрать в этом движении все, что испытал к ней за эти дни: злость, что она бросила его гнить в подвале, обида, что она втоптала его открывшееся на секунду сердце в грязь. «Вжик», — резко, звучно. Лезвие легко прорезало на её запястье рванную, продолговатую рану, и Мэллори крепко закусила губы, сдерживая крик. Она откинула голову назад, присаживаясь на плоть Билла глубже, дрожа от перегрузки сенсорных ощущений.

А в следующую секунду Билл со вздохом качнулся вперед, и Мэллори ощутила на руке отрезвляющий влажный жар. Билл пьяно припустил ресницы, собирая языком каждую каплю красной жидкости из её раны. Его губы окрасились в тот цвет, который успел стать их заголовком — багровый цвет похоти, смерти, болезни и азарта в одном флаконе.

Вкус её крови ударил в рецепторы не только железом, но и раскаленным веществом, обжигая слизистую и мгновенно просачиваясь в мозг. Билл одержимо впивался языком в свежий разрез, проникая под самую кожу, туда, где плоть была горячей и обнаженной. В этот момент перелива его накрыло: эфедрон, сконцентрированный в её теле, мощным залпом детонировал в его венах. Реальность подвала лопнула. Цвета стали невыносимо четкими, звуки её дыхания — оглушительными, а привычный инстинкт самосохранения испарился, уступив место гулкому, хищному пульсу.

Мэллори застыла, запрокинув голову в немом экстазе, который уже граничил с чистым ужасом. Она сама вложила в его руку лезвие, сама вливала в него наркотик, спровоцировала этот выпад, но та ледяная, деловитая жестокость, с которой Билл распорол её запястье, заставила её сердце пропустить удар. Глядя на его запятнанные губы и расширенные, пустые зрачки, в которых больше не было ни капли привычной мольбы, она ощутила липкий холодок страха. Её кукла, её изможденный труп на глазах превращался в нечто непредсказуемое и опасное. Боль в руке была настоящей, острой, пульсирующей, и в этой боли она прочитала его ответную власть.

На мгновение Билл отстранился, чтобы просто вдохнуть глоток воздуха, и в этой короткой паузе он неосознанно задумался. Каулитц затуманено посмотрел на всю картину со стороны, словно его душа на секунду зависла под потолком подвала. Он видел себя — бледного, изможденного, с разорванной грудью. Видел девушку, которая методично, день за днем, ломала его жизнь, запирала в клетке и истязала его разум. Еще пару месяцев назад сама мысль о том, что он будет добровольно слизывать кровь с её кожи, вызвала бы у него приступ тошноты и яростное желание убить её. Раньше она была для него монстром, аномалией, концом всего.

Но сейчас... Сейчас этот контраст обжигал его изнутри. Он не ненавидел её. Напротив, он чувствовал к ней такую пронзительную, болезненную нежность, что она граничила с обожествлением. Та, что разрушила его мир, одновременно стала единственным существом, которое этот мир для него наполнило смыслом. Все его достижения, музыка, успех — всё это казалось блеклым по сравнению с этой багровой влагой вкуса неба, связавшей их сердца.

Билл закрыл глаза, когда их раны снова соприкоснулись. Каждый толчок отдавался в груди синхронной вспышкой — боль и наслаждение больше не были антонимами, они слились в одно чувство, для которого в человеческом языке не было названия. Он чувствовал её ногти на своей груди, её зубы, кусающие его губы, и каждый этот след был как печать. Мэллори выгнулась, вбирая его в себя целиком, словно хотела растворить его в своем теле, спрятать его под собственной кожей от всего мира. И Билл позволял ей это. Он хотел исчезнуть в ней. Он хотел, чтобы это длилось вечно, потому что за пределами этой боли и этого вкуса крови его больше не существовало.

Стон, тихий и едва звучный, выбился из обоих грудных клеток, когда мышцы сократились. Мэллори качнулась тазом вперед, и это движение неумолимо подтолкнуло их к пику. Билл сжал зубы на её запястье, изливаясь в неё в запредельной дезориентации.

Мэллори с трудом оттянула кровочащую руку, вынудив Билла глубоко выдохнуть от нехватки её крови. Его лицо замерло в выражении дикого, хищного неудовлетворения.

Дыхание девушки постепенно выравнивалось. Взгляд становился холоднее, трезвее, вопреки влиянию наркотика. Окровавленное лицо Билла вызвало в ней бурю, но в первую очередь — довольство.

— Не смотри так, — она заговорила громче, ухмыльнувшись его потерянному разряенному взгляду. Она судорожно потирала рану на руке, которая адски болело от зубов Билла, что он нещадно смыкал. Она испугалась. Начала давать заднюю, едва они достигли оргазма, но сделала это в своем стиле: сухо, холодно, сохраняя достоинство и переплавляя свою слабость в его беспомощность. — Ты же не думал, что пара порезов сделает нас равными? Я сама решаю, когда с нас хватит. — она отстранилась, показывая, что сейчас — и есть то самое «хватит». — Ты так старательно пил мою кровь, — она демонстративно закатила глаза от удовольствия. Ей хотелось унизить его раньше, чем он станет ещё сильнее. — Так хорошо... Скажи, каково это — наконец осознать, что ты существуешь только тогда, когда я позволяю тебе питаться собой?

Она снова посмотрела на него, и в её зрачках плясали черти. Жуткое победное чувство гордости вызвало у Билла новую волну ненависти к ней.

А затем, как и вчера, Мэллори опустила ладонь и несколько раз мягко хлопнула по его щеке. Теперь это была не пощечина, а нечто отвратительнее. Хозяйское движение, вмиг обесценившее всю ту сакральность, которую они поймали минутой назад.

— Так податливо отреагировал на весь спектакль, на химию в моей крови. Предсказуемый... Хороший мальчик.

Очередной хлопок, полный похвалы. Последняя фраза окутала Билла таким порывом злости, что он перестал дышать. Ее пальцы на его щеке были каплей, последней каплей в чаше его терпения. Один рывок. Билл не знал, в какой именно момент его тело приняло решение бить — он просто сделал это. Сила разразила его кулаки, когда он сжал их. Схватил её за плечи и с такой несдерживаемой, сумасшедшей мощью рванул её вбок, что девушка вскрикнула, качнулась и с грохотом упала на пол слева от кровати.

Ребра разразились адской болью, когда Мэллори обнаружила себя лежащей на бетоне. Кровь захлестала из груди новым потоком, ударившись о край кровати. Она замычала, переворачиваясь на спину, накрыв ладонями пульсирующий порез на животе. Ее прикрытые глаза увидели, как Билл выглядывает сверху из-за края кровати, увидели, как опасно горят его глаза в слабом отблеске свечи.

Мэллори приложила все силы, чтобы оттолкнуться ногами и отползти в сторону — туда, где цепь Билла остановит его в радиусе. Впервые она хотела сбежать, как трусиха, но сейчас она не предавала имиджу никакого значения. Ей нужно было спасаться.

Но она не успела. Едва её взгляд направился в сторону лестницы, по которой сейчас так хотелось вскарабкаться и уйти, как она почувствовала, что её схватили за бедро и прижали к полу.

— Искала повод, — прорычал, и его голос грохотом бился в ушных раковинах Мэллори. — Просто хотела вернуть меня в этот одинокий подвальный ад после трех месяцев нормальной жизни. — он сомкнул руки на её талии, двигая её ближе к кровати, так, чтобы цепь не была преградой. От её тела оставались кровавые подтеки по полу, темные и вязкие. — У нас же все было хорошо, Мэллори. В нашем понимании — все было прекрасно.

— Ты сам... — она кашлянула. — Ты предал меня.

— Я не предавал тебя. — он оторвал её руки от живота, и едва женские пальцы выпустили кожу, только начавшая сворачиваться кровь возобновилась. Мэллори крепко стиснула зубы. Нити густой крови задержались на её руках, одна из которой кровоточила хуже, чем живот. — Иногда мне кажется, что ты очень, очень недалекая, Мэллори.

— Ты...

Он не дал ей договорить. Билл перехватил её запястья, вбивая их в бетон над головой с такой силой, что кости Мэллори жалобно хрустнули. В этот миг время для него окончательно утратило линейность. Секунды растягивались, становясь густыми, как та кровь, что сейчас марала его пальцы. Он навис над ней, чувствуя, как холод, поднимающийся от пола, жадно впитывается в его разгоряченную кожу, вступая в реакцию с эфедроновым пожаром внутри. Билл смотрел на неё сверху вниз, и в этом ракурсе она показалась ему маленькой. Не главной, не вершительницей судеб, а просто изломанной девочкой, которая так заигралась в создателя, что забыла — у каждого творения есть клыки.

Его лицо, испачканное её кровью, нависло над ней, перекрывая свет свечи, и Мэллори увидела в его глазах то, чего так долго добивалась и чего теперь смертельно боялась: пустоту и ярость. Это будоражило её, вызывая азарт и страх. В отличии от Билла она редко испытывала такой ужас перед насилием, и он кружил ей голову.

— Ты видишь во мне животное, Мэллори, — процедил он ей в самые губы, обдавая запахом железа. — Так не жалуйся, когда оно начнет тебя рвать. Что насчет второго раунда?

Прохрипел с улыбкой, и девушка ощутила слабый укол дежавю. Она говорила ему это две недели назад, после вымученной близости в ванной, и тогда Билл вежливо отказался. Это были ее собственные слова. Сегодня они копировали реплики друг друга, словно два сознания, две памяти и два мозга перестали существовать порознь.

Билл намеренно медлил, наслаждаясь этим страхом в её зрачках, смакуя её беспомощность. Он хотел, чтобы она прочувствовала каждую секунду своего поражения, прежде чем он окончательно сотрет границы.

Она не успела и выдохнуть в ответ: он вошел в неё рывком, без прелюдий, без той осторожности, что была на матрасе. Мэллори выгнулась, замычав от резкой боли: кожа на её спине и бедрах впилась в ледяной, шероховатый бетон, и это трение было невыносимым. Кровь, еще теплая и скользкая, размазывалась по полу, превращая их место соития в скотобойню.

Билл двигался рвано, жестко, вколачивая её в пол с каждым толчком. Его ногти впивались в её бедра, оставляя синяки, которые проступят позже черными метками его власти. Он не смотрел на её лицо — он смотрел на то, как их общая кровь пачкает её живот, как она пульсирует в такт его яростным движениям. В его сознании, разогнанном эфедроном, тишина подвала сменилась гулом битвы, где победителем мог выйти только один.

Он отдавал отчет своим действиям, пусть и чувствовал неконтролируемую силу. Знал, что делает, знал, что мстит: вымещает на ее теле всю скопленную обиду. Каждое воспоминание о теплом дне Всех Влюбленных подрывало его действовать жестче, безжалостнее. «Ты ничего не ценишь», — подумал он, видя, как она жмуриться от боли. Она не ценила его, когда он был искренен и нежен — что сейчас? Сейчас ей лучше? Он не хотел думать об этом. Сосредоточился на вязком удовольствии в низу живота, на зверином диком желании. Ему хотелось измучить её до потери памяти, и это заводило сильнее афродизиаков.

Он подался вперед, заставляя её рану кровоточить в унисон с его порезами и слиться. Его губы вновь нашли её запястье, которое он разодрал лезвием, и зрачки расширялись, когда он вбирал её насыщенную веществом кровь. Он больше не видел в ней опасность преступника. Она была женской особью его вида — Билл осознавал это с упоением, вслушиваясь в трение её тела о ледяной бетон.

— Жестокая, — протянул он, слизывая со своих губ отпечатки кровавой влаги. — Ты предпочла поругаться, предпочла ударить меня током. Ты даже не дала мне шанса оправдаться, Мэллори. А я, — он резко толкнулся вперед, вырывая у неё хрип, — Не был обязан оправдываться перед своим тюремщиком. Но я собирался.

Мэллори чувствовала, как их кровь наполняет тела друг друга, как сознание постепенно отходит на второй план, сменяясь сумасшедшим вихрем эмоций. Твердость и жесткость Билла ощущалась ярче. Грандиознее. Взрывнее. Ноги трещали от судороги, руки и раны горели огнем, но она не могла позволить себе проиграть. Она улыбнулась — вымученно, скаля окровавленные зубы, пытаясь удержать в пальцах ускользающие нити своей власти.

— Давай, — вытянула она, нарочито сладко, почти издевательски. Хотела убедить их обоих, что ей не страшно. — Давай, ещё. Покажи, как ты не терпишь меня, Билл.

Эта сладость подействовала на него как провокация. Дальше им руководила одна лишь ненависть. Билл смотрел на её улыбку и видел в ней всё ту же хозяйку, которая манит собаку шоколадом после порки. Ему показалось, что сейчас она сморозит ещё одну невыносимую чушь, назовет его «хорошим» или «послушным», или, еще кошмарнее, похвалит за поведение. Его карие глаза, полные безумия, наткнулись на цепь, что свободно вилась по полу, тихо звенела в такт его толчкам. Он смотрел на неё заворожено, видя не поводок, а отличное оружие.

Вольф замерла, отслеживая его взгляд, и едва улыбка спала с её лица, она издала испуганный вздох: Билл подцепил цепь, движением одной ладони сдвинув Мэллори ближе к ножке кровати.

«Тонкая, нежная шея», — Билл не понимал, прошептал он эти слова и лишь подумал. Это было неважно. Он взял цепь в обе руки и прижал к Мэллори, надеясь, что она наконец заткнется. Его ладони, сжимающие стальные звенья, опустились по обе стороны от её шеи. Стальные, ледяные и равнодушные, они врезались в пульсирующую вену на её шее. Билл замер на секунду, вслушиваясь в то, как метал скребет по её коже. Этот звук — сухой, скрежещущий — приносил ему больше удовлетворения, чем любой из его прошлых хитов. Он натягивал цепь в такт своим движениям, превращая её хрипы в ломаный музыкальный ритм. Каждый удар его сердца теперь отдавался в стальном кольце на его лодыжке и в кулаках, сжимающих горло Мэллори. Он видел, как под бетоном расплывается их общее багровое пятно.

В сознании Билла вспыхивали и гасли огни сотен прожекторов. Ему казалось, что стены подвала раздвинулись, превращаясь в бесконечную арену, где он, наконец, исполняет свою самую честную и грязную партию. Нет больше Мэллори-хозяйки, нет Билла-жертвы. Есть только два сгустка химии и боли, перемазанные в холодной крови, запертые в бесконечном цикле кровавого скрепления уз.

Цепь сжала в тисках её горло, препятствуя глубокому дыханию, и вопреки всему, она чувствовала, что вот-вот достигнет апогея. Билл дрожал от приближающейся разрядки, и, возможно, только это уберегло Мэллори от летального исхода. Его руки тряслись. Они давили, но цепь лишь приковывала Мэллори к бетону. Звенья впились в белую кожу, которую Билл успел так возненавидеть, и звуки ее слабого сиплого дыхания вызывали в нем крупные волны эйфории. Ему тоже было больно — метал рвал его ладони. Но это было честной жертвой — ощущать боль взамен на возможность причинить боль ей.

Мэллори бледнела, её ногти скребли по бетону, оставляя белые борозды. Она чувствовала, как её рана под грудью горит, соприкасаясь с его растерзанной плотью, и эта боль была топливом. Она видела, как Билл звереет, как его движения становятся всё более резкими, и в её страхе смешивалось дикая, извращенная радость: она создала это. Она создала это чудовище, и теперь оно пожирало её прямо здесь, на грязном полу её собственного подвала. Мэллори пыталась ухватиться за его плечи, зарыться пальцами в мокрые волосы, но руки, пусть и свободные, не слушались её. Они опустились на цепочку металлических звеньев в попытке оттянуть, ослабить хватку, но Билл оставался непреклонен.

— Смотри на меня.

Резкий, глубокий толчок.

— Как тебе этот холод? — он шептал, заставляя её встретиться с его безумным взглядом. — Это мой мир, Мэллори. Полный ненависти, льда и тебя.

Ещё одно проникновение, которое выбивало с Мэллори остатки дыхания.

— Добро пожаловать домой, любимая.

Билл откинул цепь в сторону, и она ударилась о бетон с оглушающим грохотом. Она вскинула голову, жадно хватая кислород ртом, а затем запястье разразилось уже привычной болью. Но он не дал ей передышки. Его пальцы, перепачканные в вязкой смеси пота и крови, нащупали на кровати брошенное лезвие.

В его глазах вспыхнул последний, самый ясный всполох эфедронового безумия. Одним неожиданным движением он полоснул по своей ладони, даже не моргнув от боли, а затем, перехватив её правую руку, с той же беспощадной уверенностью вскрыл её кожу. Женская ладонь окрасилась в красный, украшенная вертикальной линией — от мизинца к большому пальцу.

— Навечно, — прохрипел он в её губы, заглушая новый тихий вскрик. — Одно целое. Ты же этого хотела?

Он с силой вжал свою кровоточащую ладонь в её, переплетая их пальцы в замок, в почти ласковом, романтичном жесте. Раны встретились, и Билл почувствовал, как их горячая кровь смешивается в одну общую лужу в их сомкнутых кулаках. Это было отвратительно — скользкое, липкое ощущение плоти, трущейся о плоть через порезы, но в то же время это было самым честным, что случалось между ними. Они были склеены этой багровой влагой. Билл сжимал её руку так крепко, что кости ныли, чувствуя, как пульсация его ладони передается ей, а её эхо возвращается к нему.

Это было их клеймо. Их грязное, гадкое венчание на бетонном полу подвала.

Взаимное уничтожение. Ещё несколько ловких фрикций, Билл пустил три рванных звучных вздоха прямо в её губы, где первые два — частые и резкие, а последний — протяжный, щекочущий её губы и вызывающий стадо мурашек. Он был зол на то, что даже сейчас, презирая её, он не мог перестать нуждаться в этой багровой связи в их ладонях.

Обвал в темную пропасть. Билл содрогнулся, впившись губами в её запястье, чтобы не закричать. Его тело, покрытое коркой из подсыхающей крови, обмякло рядом с ней.

***

Кап.

Кап... Кап.

Билл открыл сонные глаза. Несмотря на то, что после оглушительной вспышки повторного оргазма прошло едва ли две минуты, сознание возвращалось к нему медленно, словно он выныривал из вековой спячки. Разбудил его этот звук — мерный, ритмичный стук жидкости о бетон. Мэллори лежала сбоку от него, её руки всё ещё были безвольно вскинуты вверх, застыв в позе немого принесения в жертву. Кровь с её ладони, густая и темная в неверном свете, медленно перекатывалась через край кисти, собиралась в тяжелую каплю и срывалась вниз, разбиваясь о бетон и наполняя крошечную лужицу.

Он не был напуган. В его разуме не осталось места для шока. Вместо этого его захлестывало вязкое, как патока, сознание неизбежности: то, что только что произошло на этом полу, не было ошибкой. Это было единственно верное, естественное продолжение их изломанных отношений. Нечто, что не разрушило, а окончательно закрепило их связь, сделав её фатальной. Билл неподвижно смотрел, как она медленно истекает кровью, и пытался нащупать внутри хоть какой-то отклик, понять, что он чувствует теперь, когда зверь внутри него насытился.

Беспокойство. Оно пришло не сразу, а вкрадчиво, когда сердце болезненно дернулось при виде её неподвижных, плотно закрытых век. Ресницы больше не отбрасывали на щеки мягкие тени — свет догорающей в последние минуты жизни свечи стал почти прозрачным, обнажая пугающую бледность её лица. Её губы, когда-то насмешливые, теперь казались Биллу невероятно притягательными — они были ярко-красными, местами уже запекшимися до коричнево-черной корки. Эта мертвенная бледность странным образом красила её, а волосы, мокрые от воды, разметавшиеся по ледяному бетону, казались Биллу слишком холодными. Они обещали ей скорую простуду, и эта мысль о её уязвимости отозвалась в нем странной защитной дрожью.

Билл наклонился ниже, почти касаясь губами её кожи, и глубоко, до головокружения вдохнул запах её шеи. В этот миг его прошило осознание: в мире появилось нечто новое, что вдохновляет его сильнее музыки или успеха — аромат её крови. Он никогда не ощущал этого раньше, но сейчас этот металлический, теплый, обжигающий легкие запах знаменовал их абсолютное единство. Он стал символом чего-то настолько крепкого и неразрывного, что никакие слова не могли этого описать.

«Я ведь могу дать ей погибнуть. Кровь не останавливается», — отстраненно думал он, наблюдая за тонкими багровыми струйками, что всё ещё лениво ползли по её животу, пачкая белизну кожи. — «Единственное преграда — кандалы».

Он хмыкнул, чувствуя горькую усмешку на губах, когда заметил, как ожерелье синеватых отпечатков его пальцев плотно обвилось вокруг её аккуратной шеи. Биллу показалось, что именно этого украшения ей всегда не хватало — этой метки его власти, его клейма. Билл взял её лицо в свои ладони, осторожно, словно хрупкий фарфор, и выдохнул прямо в её холодную щеку, пытаясь поделиться своим жаром.

— Мэллори, — позвал он. Его голос звучал сипло, он буквально вытягивал её из этого тяжелого, неспокойного сна. — Слышишь меня?

Она издала тихий, едва уловимый вдох, похожий на немое согласие, но её глаза остались закрыты. Билл медленно огладил её грудь, всем телом наслаждаясь её состоянием — уязвленным, беспомощным, почти мертвым. Мягкая плоть под его ладонью всё ещё отстукивала ритм её сердцебиения, но удары были критично слабыми, редкими. Он намеренно сжал кожу, чувствуя её податливость, и оставил яркий, влажный кровавый след своей ладони на её правой груди. Билл знал: сейчас, за этот собственнический, похотливый жест ему не грозит ровным счетом ничего. Она принадлежала ему полностью.

— Мэллори, где ключ от цепей?

Он замер, ожидая, когда она найдет в себе силы ответить. Её губы едва заметно дрогнули, она с трудом сглотнула, пытаясь продраться сквозь пелену забытья.

— Ты... — её лепет был настолько тихим, что Биллу пришлось нагнуться ухом к самому её лицу, ловя её слабое дыхание. — Сбежишь прямо сейчас... Непутевый?

Он раздраженно выпрямился, пораженный тем, что даже на грани обморока она находит в себе силы язвить и каламбурить. Это злило и восхищало одновременно. Его руки накрыли её плечи и мягко, но настойчиво затрясли.

— Где ключи? — повторил он, и в его голосе теперь отчетливо слышалась сталь.

— Брюки. Задний карман... — наконец выдохнула она.

Билл поднялся на ноги. Его тело всё ещё подрагивало от пережитого, но эфедрон давал ему механическую четкость движений. Он отшагнул к месту, где часом ранее раздевалась эта ещё живучая, полная пугающей сил девушка. Подцепив пальцами влажную брошенную одежду, он тут же почувствовал тяжесть метала: связка ключей была на месте.

Билл начал освобождать себя. Его пальцы работали быстро, пока внутри всё вибрировало. Когда кольцо кандалов со щелчком упало с его лодыжки, он на мгновение замер, пораженный тем, что, получив долгожданную свободу, он не бросается к лестнице, не рвется в бега.

Он освобождал себя только ради одного — чтобы помочь ей. Свобода без этого запаха крови теперь казалась ему пустой и бессмысленной.

А девичий корпус на полу больше не двигался. Даже когда он протиснул руки под её обмякшее тело и поднял её, голова Мэллори безжизненно повисла, обнажая шею, раскрашенную фиолетовым узором его синяков. Темная копна волос тяжелым водопадом упала назад.

Она пахла самой жизнью, и Билл чувствовал, что не может дать этой жизни потухнуть. Не время. Наркотический ток всё ещё бился в его жилах, и нести её вес не составило труда. Его ноги уверенно переступали по ступеням, ведя их обоих наверх, а взгляд был намертво прикован к её лицу. Прекрасному. Ослепительно украшенному запекшимся блеском крови на губах.

Он вынес её из подвала, как выносят из храма святыню, бережно прижимая к себе её израненное тело. В прачечной стерильный свет галогенок снова полоснул по глазам, но теперь он не казался Биллу враждебным — он просто делал красное на её коже ещё ярче, ещё соблазнительнее.

Он направился в гостиную, уложив Мэллори на диван. Она выглядела как падший ангел, чьи крылья были вырваны с корнем: бледная, почти прозрачная, иссеченная багровыми линиями. Его трясло — то ли от отголосков эфедрона, то ли от осознания того, насколько прочна эта связь. Он ненавидел её за каждый удар током, за каждое слово, но сейчас, глядя на её слабеющий пульс, он чувствовал парализующий ужас. Если она умрет, он останется один в этом мире, где больше никто не поймет его языка боли.

Билл нашел аптечку. Его пальцы, всё еще испачканные её кровью, дрожали, когда он разрывал упаковки стерильных бинтов. Он опустился перед ней на колени — в позе, которая раньше была признаком его подчинения, а теперь стала жестом его странной опеки.
Он начал с ладоней. Поднес её правую руку к лицу и на секунду замер, закрыв глаза. Запах. Он был повсюду. Тяжелый, сладковато-железный аромат её вскрытой плоти дурманил сильнее любого наркотика. Билл прижался губами к краю пореза на её ладони, вдыхая его, как последний кислород на земле.

— Не уходи, — прошептал он, и это было одновременно мольбой и приказом. — Ты не имеешь права бросить меня здесь одного, Мэллори. Слышишь?

Он быстро закурил из пачки, лежавшей поодаль на диване, а затем начал бинтовать её руку. Белая марля мгновенно пропиталась красным, становясь розовой, а затем темно-бордовой. Билл затягивал узлы с аккуратностью, следя за тем, чтобы каждый виток ложился идеально. Его внутренний конфликт разрывал его на части: одна половина его «я» кричала о том, что нужно бежать, пока есть ключи, а вторая — та, что только что пила её кровь на полу — требовала вечно охранять этот изломанный источник тепла.

Перейдя к её животу, он замер, рассматривая порезы под грудью и следы на её шее. Синяки расцветали на глазах, превращаясь в фиолетовые цветы его ярости. Он огладил их кончиками пальцев, испытывая дикое, болезненное обожание.

Он обрабатывал её раны антисептиком, и когда она вздрагивала во сне, его сердце делало болезненный кувырок. Его собственные раны на ладони и груди продолжали ныть, напоминая о том, что их кровь всё еще перемешивается под бинтами.

Когда последняя повязка была закреплена, Билл взял нашатырь и обильно накапал на лоскут марли. Резкий, бьющий в мозг запах заполнил пространство гостиной, вытесняя на мгновение металлический дурман. Он поднес ткань к её лицу, почти грубо втирая запах в её ноздри, надеясь, что этот химический удар вернет её из небытия.

Ее нос слегка сморщился, она инстинктивно попыталась отвернуться, но затем начала вдыхать жаднее, пока веки не затрепетали. Мэллори резко подняла голову, со свистом втягивая кислород, словно выныривая с огромной глубины. Её глаза распахнулись, и в первую секунду в них плескался неразбавленный ужас. Она не видела стен — она всё еще чувствовала бетон под спиной и сталь на шее.

— Билл?... — она непонимающе оглянулась на него, и её лицо задрожало от страха, который она даже не пыталась скрыть. — Господи... Я думала, ты ушел. Думала, ты сбежал, как только снял цепь.

Вместо ожидаемой пустоты и открытой входной двери её встретило спокойное, почти пугающе умиротворенное лицо Билла. На его подбородке всё еще подсыхала её кровь, а в зубах дымилась зажатая сигарета. Он выглядел как человек, который только что закончил тяжелую, но важную работу.

— Куда? — он усмехнулся настолько ироничной, ядовитой усмешкой, что Мэллори ощутила прилив облегчения напополам с ледяной дрожью. — Нам обоим больше некуда бежать. А вот ты заставила меня решить, что я останусь здесь в одиночестве.

— Ты перевязал мне раны... — недоумевающе пролепетала она, пытаясь осознать тяжесть бинтов на своем теле. Контрастом выступали его собственные раны на груди и ладони — голые, необработанные, всё еще сочащиеся сукровицей. Она подняла руки, рассматривая белую марлю, сквозь которую уже проступали пятна. — Но мне нужно было в душ. Кровь... Почему ты не смыл её перед перевязкой?

— Мне нравится, как ты пахнешь, — сухо отрезал он, обрывая её на полуслове. Он произнес это без придыхания, без романтического флёра — просто констатировал факт, как температуру за окном. — И хватит разговаривать. Не хватало еще, чтобы ты снова потеряла сознание от того, что раны откроются.

Он отбросил лоскут с нашатырем и тяжело положил ладонь на её оббинтованные ребра, прямо поверх сердца. Мэллори замерла, лишенная дара речи. Она вобрала воздух носом, кожей чувствуя то, о чем он говорил: едкий аромат метала, жар плоти, ставший их общей атмосферой. В её груди что-то затрепетало.

— Я в замешательстве, — прошептала она, и её голос надломился. — Ты же писал... Там, в журнале. Ты писал, что хочешь забыть мое лицо, как страшный сон.

— Мэллори, — он выдохнул облако серого дыма ей прямо в лицо с таким разочарованием, будто слушал нелепые оправдания ребенка. — Ты же считаешь себя такой рассудительной. Когда ты наконец поймешь: не было никакой лжи. И вечер в Даммсмюле был правдой, и записи в журнале — тоже. Я противоречу сам себе каждую секунду, но я уже принял это. Прими и ты. Не нужно выбирать между моей ненавистью и моим обожанием к тебе. Это две половины одного целого, которое ты сама в меня вживила. Одно без другого теперь не живет.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но Билл резко поднялся, давая понять, что дискуссия окончена. Он прошагал на кухню — разгромленную в хаосе от недавнего срыва девушки — игнорируя хруст фарфоровых осколков под босыми ногами. Билл стремительно направился к журналу — источнику их раздора, который всё еще валялся в пыли разбросанных специй.

Он поднял его за край, как ядовитый мусор. Мэллори, обессиленно опустившаяся обратно на подушки из-за резкой боли в груди, завороженно смотрела, как он возвращается.

— Я хочу кое-что закончить, — Билл опустился перед ней на корточки. Он затушил сигарету прямо о дорогую половицу, вдавливая окурок с такой силой, словно ставил точку в истории.

Дальше для Мэллори всё поплыло в тумане: вспыхнул огонек зажигалки, Билл поднес пламя к самому краю журнала. Сначала бумага неохотно чернела, сопротивляясь, но затем огонь жадно вцепился в страницы. Запах горящей бумаги и чернил смешался с ароматом крови. Билл водил пламенем по корешку, пока обложка не начала осыпаться черными хлопьями к его ногам. Когда журнал разгорелся так сильно, что жар начал обжигать его пальцы, он положил его на кафель камина. Журнал бился в агонии огня, освещая лицо Билла хищными, золотыми бликами. В этом пламени умирал не просто дневник — там догорала последняя преграда между ними, Билл буквально выжигал свое право на побег, принося свою свободу в жертву этому костру.

— Всё, — произнес он сквозь пелену дыма. Это слово прозвучало как приговор суду истории. — Конец, Мэллори. Больше нет никаких записей. Нет никаких предательств.

Мэллори смотрела на это пепелище, и её охватила бурная, неконтролируемая дрожь. В груди всё сдавило — ей хотелось закричать от осознания того, что он делает, броситься к нему и остановить или, наоборот, стиснуть в объятиях. Но тело было слишком тяжелым, выпитым до дна болью и наркотическим откатом. Она видела, как последние клочки бумаги превращаются в прах, и это чувство окончательной, беспощадной преданности Билла ударило её неумолимым счастьем. Её веки закрывались, она проваливалась в темноту, унося с собой образ Билла, стоящего на коленях перед их общим пожарищем.

Билл накрыл её пледом, тщательно подоткнув края, словно она была самым ценным и хрупким сокровищем в его жизни. Он не отошел ни на шаг. Сел на пол рядом, прислонившись затылком к дивану, прямо у её руки. Он нащупал на полу связку ключей, которую бросил раньше. Метал холодил кожу. Билл медленно, с каким-то торжественным спокойствием положил их на журнальный столик — на самое видное место.

Свобода больше не имела для него вкуса. Вкус был только у этого горького дыма, в котором догорало его последнее сопротивление судьбе. Был вкус у багровой влаги на его губах и у этой женщины, ставшей его неизбежным, прекрасным концом. Этот мир за порогом дома перестал существовать в ту секунду, когда он впервые попробовал её кровь.

Билл закрыл глаза, вслушиваясь в её рваное, затихающее дыхание. Впервые за все эти месяцы — за всю свою жизнь — он почувствовал, что он дома. В их общем, проклятом доме, где жизнь и смерть больше не имели веса, пока они дышали этим одним, пропитанным металом и теплом воздухом на двоих.

— Я ненавижу тебя. Но люблю. Люблю тебя за то, что ты научила меня этой ненависти. — впервые прошептал обреченное, громкое «люблю» дважды, а она не слышала. — Застрял в этом.

Он заправил прядь ее волос за ухо и закрыл глаза, привалившись ухом к краю дивана.