Люстра

Если вы влюблены, да так влюблены, что любовь похожа на непрекращающийся поток боли, то Морфин — это не то, что нужно включать в колонках, наушниках. Важно знать, особенно при высоком эмоциональном фоне, что происходит в в вашей голове, ведь вскоре это может стать действием, весьма возможно, что фатальным, потому не отвлекайте себя ютубом, перепиской с каким-то ебанатом, порнухой, Морфином или другой чувственной музыкой. Будьте собраны.  Контролируйте первую базу, психику, где зреет чувство, мысль. Можно, конечно, посоветовать контролировать и ту базу, общую, коллективную, где созревает точно так же что-то, а они, то есть все мы, Маршируем Марш, чтобы то, что созрело - распустилось цветком, грибком, колоском от наших шагов. Если вы Юнг или его последователь, то эту базу для вас можно назвать - коллективное бессознательное. Если вы не Юнг и не его последователь, то Бог...и его воля с вами. Но не обязательно выходить за пределы собственной психики, оставьте это профессионалам, пусть они занимаются пониманием примерного плана следующего шага, примерного ритма, пусть они ловят примерную шизооо-патИю от стремления быть там, а не здесь. Контролируйте первую базу, свою психику - это ваша зона ответственности. Поэтому лучше бахнуть Морфина по вене, это еще куда ни шло, но ни в коем случае не включайте эту группу в колонках или наушниках, особенно,  если у вас высокий эмоциональный фон, тем более, когда он высок на почве любви. Вдруг умершей. И вот вы на ее похоронах. И на похороны никто не приехал кроме вас. Приехать некому. Родственников у нее только двое. Он. И она. Где она — убийца любви, а убийцы редко приезжают на похороны, часто им даже не сообщают адрес и время похорон. А он. Он на похоронах. Рядом рюмка, которая превращается в бокал. Рядом бутылка водки, которая превращается в вино. Теплота тускло-желтого света от лампочек ильича блестела на поверхности его сырых глаз. Знакомьтесь, это ваш старый знакомый - Тот. И он допускает ошибку прямо сейчас, включая группу Морфин. Трек «The Night». И не зная английского языка, отдается чувствам этой музыки, голосам, настроению, забывая про себя и становясь люстрой больше, чем собой.

А вот наша старая знакомая по имени Ин. Она находится в другом городе. За тысячу километров от Тота, за тысячу километров  от того городка, где все началось между ними. Сейчас она в большом городе, где все между ними продолжалось и могло продолжаться, но расстояние между городом и городком не преодолевалось уже как два осенних месяца. Тот бродил и мечтал встретить ее здесь, где ее нет, представляя как это будет красиво, потому что их город — это романтичный городок. Длинная аллея вниз через город комфортной только для двоих в ширину. Вы идёте. Идёте. По бокам деревья. Доходите до озера, огибаете его. И идете наверх по ступеням, которые тоже комфортно в длину поместят двоих. И вот вы наверху. На строении, которое может напомнить Олимп, даже если вы его никогда не видели. Сверху смотрите на черты города. На гармоничные расположения домов. На уродливый, алюминиевый памятник нефти, благодаря которой и жив этот городок. Городок, построенный 80 лет назад, еще при живом СССРЕ. Но при мертвом Ленине. Тем не менее этот город -  подарок мертвому Ленину, ведь даже назван он ЛЕНИНОГОРСК. Потому в центре города гордо стоит труп из бронзовой материи на пьедестале и показывает туда, где живет сейчас его душа, то есть на небо. Смешно? Мне кажется уморительно. За его спиной местный дворец культуры. С белыми колоннами. Конечно же, любители античности тут как тут и 80 лет назад. Если вы под воздействием того же самого морфина пройдете рядом с колоннами здания Дворца Культуры, то на секунду, может даже навсегда, запутаетесь в понимании где же вы и кто вы. В Лениногорске или до нашей эры? Гражданин России или философ обернутый в ткань? Но да ладно. Давайте посмотрим в глаза героини по имени Ин. Они очень грустны. Ведь она убила любовь. Оружие было в ее руках. Курок нажимался медленно, но нажимался пока не произошёл хлопок. За хлопком боль. За болью хлопок падения. Два хлопка - почти аплодисменты. После почти аплодисментов — слёзы сожаления. За сожалением —попытки забыть. Попытки зарыть все то, что болит от осознания вины, ответственности, преступления. А от нежелания нести наказания невидимой лопатой зарывается, подавляется улика, доказательство вины. Свидетельские показания. Ведь, о боги, не может быть преступника без свидетеля, как минимум, они оба существуют в одном теле. Два месяца удавалось избегать этого свидетеля. Подкупать его.  Сегодня же она нервничала. У нее поднялась температура. Начинались панические атаки, впервые. Она ехала в метро и боялась осуждающих взглядов других пассажиров. Будто все знали о ее преступлении. Она Пила вино в общежитии. Бежала от своего преступления через веселье, но эта взятка свидетеля внутри нее уже не устраивала. Вина. Еще вина. Она хотела танцевать и танцевала, но алкоголь предательски устроил танец самоанализа в ее голове. И в этом танце увидела все зарытое, подавленное и пока с напыщенной, неискренней элегантностью обвивала чье-то плечо, чью-то ладонь, она вспомнила Тота. И хлопок от выстрела. И остальную цепочку хлопков. Нравственный страх. Ей стало отвратительно чужое плечо, ей стала отвратительна чужая рука. Она прибежит в ванную. Встанет под струю воды. Но не смыть, не смыть всего унижения, которому она подвергла сама себя. Виниться. Рыдать навзрыд, обхватив руками коленки. Впервые подумать о самоубийстве. Запах шампанского изо рта и небольшой душок мужского пота и парфюма от кожи. Смыть. Смыть бы. Да вода бессильна в таких ситуациях. Она вышла из душа и позвонила ему. Ваша старая знакомая — Ин.  Решилась на звонок.

Играл низкий саксофон, сотрясая ночные стены и сны соседей Тота. Он продолжал смотреть на люстру, на ее металлические изгибы. Засветился разбитый экран айфона. На экране светилось ее имя.
— Проклятье, — подумал Тот. — Она мое проклятье. Зачем звонить? Зачем? Что она мне скажет? Что она может сказать? Еще раз расстаться со мной? — Тот в полу-осознанном диалоге с самим собой поднял трубку и вместо его голоса она услышала голос солиста этой дурацкой группы, солист которой пел поверх саксофона.
— Привет, — неуверенным голосом скажет она, голосом, который всегда нес чувство вины, чувство, что что-то она делает не так, но подпустить к себе объясняющие мысли не могла, потому что мысли всегда в плену у чувств. Так ее устройство головы объясняет Юнг. Потому ей полезно звонить Тоту и говорить с ним, у него есть все эти мысли, только одна проблема, его мысли в плену у чувств, у чувственности песни, у люстры, ведь она тоже выражала некие чувства изгибами холодного металла и все это держало мысли Тота в плену — по крайней мере, так бы объяснил устройство психики Тота Юнг.
— Привет, — ответит тихо Тот и начнется долгая пауза длинной в пять секунд.
— Что делаешь? — спросит она.
— Смотрю на люстру, — ответит он и она подумает, что он не хочет с ней говорить.
— Я понимаю. Тебе больно. Мне тоже больно. Но не получилось ничего из нашей любви. Ты же сам говорил, что она слишком сильная, сильнее нас. Наша любовь напугала всех. Мы год не покидали друг друга. Мы год были друг другом, Тот. Друг другом. Я люблю тебя и часть меня навсегда в тебе, как и часть тебя навсегда во мне, — она заплачет, его глаза тоже хотели набраться влагой, но он не убирал взгляд от люстры, оставляя взгляд неподвижно-мертвым, жив только был блеск в них, но и тот от лампочек. 
— Наша любовь всех напугала, Тот. Понимаешь? Ты это понимаешь? Она всех напугала. Тебя. Меня. Родителей. Они не в восторге, что мы жили вместе. И теперь я буду жить в общежитии. Не с тобой, —сказала она и ожидала услышать всегда несогласные ни с чем слова Тота, слова против ее слов, но он молчал.
— Помнишь все эти видения во время наших объятий? Помнишь эту кислоту без кислоты? Помнишь весь шок от того, что мы даже не можем понять, что чувствуем? Видим? Говорим? Помнишь наше признание друг другу в любви после которого словно взорвалось что-то огромным ядерным грибом? Где-то там. Далеко. Но точно между нами. Помнишь как мы этот ядерный гриб превратили в цветок? Помнишь? Не забывай все это, Тот. Это все навсегда в нас! Помнишь как мы купили кольца? Загрузили в гугл-переводчик речь священника? Включили ее. И он этим смешным голосом предложил нам сказать - ДА. И тот поцелуй. Помнишь? Мы же заключили наш брак, Тот! Там. На небесах! Неужели ты думаешь, что мы его способны разрушить? Ты слышишь? Почему ты молчишь? Что ты делаешь со мной? Поговори со мной! Не убивай своим молчанием, тот! — закричала она на всю комнату и не получила никакого ответа, только звуки низкого саксофона.
— Тот. Я понимаю. Тебе больно, — сказала она и запнулась, но он опять не ответил, хотя обычно любую ее заминку заполнял своим голосом. Сейчас он не мог ответить. Он не понимал, что ему уже - больно или невозможно. Он слышал как она говорит "общежитие" и он представлял как она изменяет ему с каким-нибудь студентиком под воздействием вина. А что сделаешь, когда ты молода, умна, у тебя отличная задница, отличная одежда и бывает так одиноко? Прямо как в детстве одиноко без объятий отца. Вроде возможно со всем этим смириться, простить. Ей и всему человечеству сразу. Он слышал после "родители против" и ассоциация еще одна, еще одна связка мыслей: он вспоминал разговор с ее мамой, которая жаждила с ним проводить время, держать его за руку, наслаждаться его словами, обществом. Но она чувствовала отвращение, когда представляла свою дочь рядом с ним, отвращение от самой себя, ведь это было похоже на ревность в которой она не хотела себе признаваться.  Маму звали Эн. И Эн довела себя до ситуаций, где она влюбляется в Тота. Довела неосознанно. Она хотела просто оградить дочь от странного, но обольстительного Тота. И это все окажется в итоге ничем иным, как "отбить парня у подруги", где вместо парня Тот, где вместо подруги дочь. Ну или можно сойтись на том, что мама не знала как избавиться от него и выбрала самый действенный способ. Окей. Это все не важно, важно, что все эти мыслеформы взрывались в Тоте, словно попкорн на сковородке - щелк, щелк, щелк ударами в шее, ударами в сердце, в висках. Щелк-щелк. Он чувствовал что-то, что не мог понять. И он бы молчал дальше, но решил выговориться.
— Я смотрю на люстру, — сказал Тот и стал подниматься с дивана, ногой подтягивая табурет к себе.
— Я поняла уже, — ответила с обидой она, пытаясь справиться со слезами.
— Люстра красивая, — сказал Тот, встал на табурет и ей послышался шум, состоящий из треска стекла, глухих ударов.
— Что у тебя там случилось? — испуганным голосом спросит Ин, спросит еще раз, еще раз и только на шестую или седьмую попытку он ответит.
— Ничего, просто люстра упала. Проверил. Можно ли на ней повеситься. Но кажется, что нельзя, не выдержала веса, когда я на ней повис, — сказал Тот.
— Ты сошел с ума? О чем ты говоришь вообще? — еще более испуганно говорила Ин. — Не делай этого, не думай об этом, ты что!
— Это ты что! - перебил он ее криком. — А я ничто! И хочу быть этим ничто по-настоящему, но люстра упала! — продолжал кричать он.
— Я очень рада тогда, что она упала, —сказала Ин в ответ и ей послышался очень низкий звук саксофона, Морфин начал заново петь свою песню, которую Тот поставил на повтор. И зря. Абсолютно зря. Ведь что-то в его душе упало с треском и потребовало действий. Действий о сути которых он не догадывался, но сидеть на полу было больше нельзя. Чем именно должно быть следующее действие — Тоту было непонятно, потому что Морфин забрал все его внимание, хоть и красивый, но отвлекающий маневр, который не даст понять действие до его совершения, а только после, когда уже будет поздно его понимать.
— Я не хочу,чтобы ты была рада, — зашипел Тот. — Я не хочу, чтобы тебе было легко. Ты предатель! Ты предала нас! Ты предала всех нас! Ты предатель! Но я не могу не любить тебя. Все, что направлено из меня в твою сторону превращается в любовь. Осуждение, ненависть — все переворачивается и вот она Любовь. И это рабство. Это не честно! Я не раб!  —вскрикнул Тот, вскочил на табурет и схватился двумя руками за оголенные провода от люстры.

Сначала он не успел осознать, что то, что с ним происходит — это больно. Это не было больно, это было вибрацией звука «ззз», словно пчёлы или мухи летали под кожей во всем теле одновременно. Он успевал осматривать всю комнату, искры, которые летели из под его рук, слышать звуки этой заунывной песни. Как вдруг стало темнеть и трясти все тело жаром. Жар поднимался изнутри костей, изнутри органов. Его длинные черные волосы стали седыми от жары электричества, карие глаза стали черными, его рот искривится улыбкой, во всем подъезде выбило пробки, его тело упадет безжизненно рядом с красивой, но разбитой люстрой. Его разбитая душа не сможет продолжать находится в своём теле и начнет покидать его.
Стены становились жидкими, они таяли. За ними виднелся городок, романтичное место, в котором они так и не встретились. Но и город таял, а за городом космос и туда должно было унести. Точно туда — был уверен Тот, ведь некуда больше.
— Зачем все это? — спросил он тающие стены. Стены не ответили, но он тут же нашел в себе ответ. Он понял ни с того ни с сего. что принёс себя в жертву. Ради той кого любил. Ведь она. Ин. Уже схватила кучу таблеток, чтобы съесть их, но все разраняла, когда она услышала грохот падающей люстры из трубки. Потом собрала их снова и только хотела их съесть, как услышала обвинение в предательстве и после ужасных звуков, которые не оставили в ней сомнения, что он убил себя, не смотря на то, что собиралась это сделать она, уронила вновь все таблетки и потеряла идею самоубийства. Ей не хотелось больше думать о прекращении своей жизни. Ей хотелось оживить его. И вот она теперь кричит через айфон с разбитым экраном, что любит его, умоляет не умирать, а трещины экрана увеличивались, когда на него смотрел влюбленный, а потому счастливый, но умирающий Тот.

Не включайте Морфин на фон. Лучше ставьте его по вене. С разрешения врачей, конечно же. Не смотрите на люстры, ведь они романтизируют самоубийство. Лучше устраивайтесь на работу и справляйтесь с заботами рабочего характера. За душевное страдание вам никто не заплатит, а значит и смысла в нем никакого. А любовь оставьте профессионалам. Таким как Тот. Он жив, здоров, пробки выбило вовремя.  Ин сообразила вызвать ему скорую.
Счастливый конец у несчастливой истории.
Так было. Так будет. Так есть.