Глава 14. Одинокое дерево - Часть вторая

Сидя на полу, молодая девушка в высокой кике[1], надежно скрывающей ее такие же светлые, как и невесть откуда взявшаяся здесь же солома, локоны, медленно, то и дело перекладывая из руки в руку, перебирала сваленную в самом углу небольшой и довольно холодной, судя по постепенно коченеющим тонким пальцам, клети репу. Несмотря на сосредоточенно поджатые губы и присущую всему ее виду собранность, взгляд болотисто-серых глаз молодой крестьянки был расфокусирован и направлен будто бы сквозь темные и давящие даже на лишь условно присутствовавшего здесь же Леля со всех сторон стены, куда-то намного дальше, чем простирающийся на многие версты вокруг лес, туда, где в последнее время находились все думы, и куда влекло бесхитростное, но уже успевшее разбиться на множество мельчайших осколков сердце.

[1] Кика — древнерусский женский головной убор с рогами.

Еще годные к употреблению овощи время от времени оказывались в корзине, предназначенной для сбора гнилых или же подпорченных свойственными этому времени года переменами никак не желающей окончательно сдаваться воле пробирающих до костей морозов погоды. Впрочем, сейчас вряд ли хотя бы один местный житель мог с уверенностью сказать, что именно было свойственно или несвойственно здешним местам. Лишь на пару дней перестававший дождь в мгновение ока сменился пронизывающим холодом, который, в свою очередь, то отступал, то возвращался, не позволяя земледельцам приноровиться, а значит и надеяться на богатый урожай озимых следующей, судя по всему, не менее, а может и более, голодной, чем нынешняя осень, весной.

Было ли то волей богов али проделками окончательно распоясавшейся нечистой силы ожидающим приближения неминуемого голода людям было, впрочем, без разницы, разве что старики из соседних деревень, к коим жителям небольшого лесного поселения по старой дружбе и в силу родства пришлось обратиться за помощью, поговаривали, что не к добру подобные дела, да и, ежели мер должных не предпринять, все в сто крат хуже быть может.

Вот только, какие конкретно меры следовало предпринимать, советовать уж ни один не решался.

Сложнее вопросов относительно снискания покровительства Даждьбога были только попытки личного общения с ним же.

Занятую же своим делом девушку в последнее время будто бы и вовсе не волновали ни заковывающие в свои доспехи все живое холода, ни постепенно воцаряющийся в селении голод, заставляющий живущего с ней бок о бок старейшину все чаще задумываться о переходе на новое место, ни собственные синеющие от холода губы, от одного вида которых по телу наблюдающего со стороны Леля прожала волна мурашек, заставляя того будто бы наяву чувствовать не способную взаправду проявиться в посмертном воспоминании души температуру.

– Мама, мама! – из избы раздался лишь едва приглушенный затворенной дверью клети звонкий мальчишеский голос, побудив с головой ушедшую в собственные мысли Вьялицу встрепенуться, словно изящную тонкую пугливую птицу в ветвях растревоженного дерева. Очередной плод выпал из ее рук, тут же покатившись еще глубже в темный угол, в какой-то момент и вовсе исчезнув в нем, словно выпав за пределы царившего вокруг морока.

– Чего разорался?! – крик Братомилы был куда громче и явственно сквозил раздражением, испытываемым ею по поводу едва ли не в тот же момент проснувшегося и разразившегося чуть менее звучным плачем младенца. – Некогда мне. Сестру только разбудил. Теперь сам иди люлькой рули, пока не уснет. И смотри, чтоб не как в прошлый раз!

Судя по ответившей ей тишине, оставив предыдущую, неведомую отделенному от произошедшей сцены Лелю, затею, мальчик послушно проследовал делать то, что велела ему мать.

На мгновение прояснившийся взгляд сидевшей с ним в клети девушки тут же померк. Уставившись на свои местами грязные от облепившей репу остатков сухой земли руки, вот уже несколько частей[2] та так и не решалась вернуться к работе, будто силясь услышать из-за двери хоть что-то, что не было звуком возимой по полу метлы.

[2] 8 славянских частей = 5 современных минут

Однако же дом безмолвствовал.

Все верно. В стоявшей на самой окраине маленького лесного поселения избе не было ни единой души, кроме нее самой, Братомилы и двоих детей.

Ни один из которых не был ее сыном.

Теперь им не был никто.

– Совсем уж дурная поди, – словно наяву вновь звучал холодный, как будто и не обращенный к кому-то конкретно, ответ темноокой женщины, так и не удостоившей еще не успевшую даже перевести с дороги дух Вьялицу ни единым взглядом. – Зима на носу, в клети холод собачий – околеешь еще, скажут, заморили.

– Но...

– Одну тебя, сказала ж. Некого больше.

– Некого? – растерянно повторила за ней девушка, разбивая буквально на мгновение повисшее в избе молчание. – А сынок мой...? Неужто в клети оставить решено? Так он же маленький совсем. Я ж даже если тулупом его прикрою, все равно околеет, как холода зимние стукнут.

Ответом ей послужила все та же тишина со стороны, казалось, теперь и вовсе не замечающей ее присутствия Братомилы.

– Я, если нужно, сама поговорю с батюшкой. Пускай уж он его разместит, а я как-нибудь скумекаю. Соломы побольше нанесу с клуни и...

Все так же не проронив ни слова, женщина с едва заметно скользившей в журавлиных глазах усталостью отошла от люлек в сторону печи, в которой, судя по погруженному туда горшку и позднему времени, готовилось что-то к приходу мужчин.

– Где он, сестрица? – не решаясь сделать к той и шага, все так же растеряно вопросила Вьялица. – Я была в клети, там...

– Слаб он был, Вьялка, – наконец выдохнула теперь уже явно раздраженная не прекращающимся потоком вопросов золовка[3], смяв в руках рушник с уже знакомой Лелю вышивкой. – Сама знаешь.

[3] Золовка – сестра мужа.

– Был? Что ты имеешь в виду, Братомила? – голос девушки едва различимо дрогнул. – Где мой сын? Что с ним?

– А то поди сама не понимаешь? – рушник полетел куда-то под стоявшую рядом лавку. – Дети ведь что мухи: какой сквозняк али взгляд недобрый, сразу мрут, не успеваешь имя запомнить. А твой ведь еще и дохлый какой был, чуть что, сразу хворал – ну сколько бы он протянул еще?

С лица, на первый взгляд внимательно слушающей ее речь Вьялицы, постепенно сходил не так давно легший на ее лишь едва успевшие загореть за дождливое лето щеки дорожный румянец, тогда как взгляд не двигался дальше открывавшегося напротив нее рта.

Комнату, созданную воспоминаниями получившей трагичное известие девушки, ощутимо покачивало, тогда как Братомила, сама будучи частью этого воспоминания, не чувствуя никакой тряски и продолжала:

– Ты как уехала тем утром, так он с жаром проснулся. Я уж не знала, куда и кинуться – лекарей-то днем с огнем не сыскать. Бросились было к лошади, чтоб до соседей скорее добраться, да хоть бабку какую привезти – так ты же на ней и уехала. А там уж пока искали, пока то да се... так и схоронили третьим днем...

– Как схоронили?

– Ну а как нынче хоронят? Как положено, отдельно от прочих – ему ж еще и двух не было. Даже имени не получил, куда там.

– Не было... – бездумно повторила Вьялица и, окончательно растеряв силы, осела на дощатый пол.

– Считай легко отделался – еще ведь и жить толком не начал. Представь, сколько страданий мог бы перенести хилый да хворый мальчишка. А сколько бед на семью навлечь? Рот-то он и у болезного рот – еды просить не перестанет. Сама бы сколько намучилась. А так и убиваться нечего – ты все ж девка молодая, найдешь себе кого получше моего братца непутевого, да и еще десяток таких нарожаешь, не будешь знать, куда усадить. Ты бы лучше, пока холода не стукнули, к родителям б попросилась. Глядишь, в другом селе свое счастье быстрее сыщешь...

К сожалению, в новом для него виде предсмертного сна, Лель не мог слышать ни мыслей владевшей им девушки, ни того, о чем говорила продолжавшая открывать рот Братомила. Мир вокруг завертелся, и потеряв последнюю точку опоры в виде находившейся в сознании хозяйки воспоминания, в конце концов померк.

Словно внезапно сомкнувшиеся над головой, давящие своей неимоверной тяжестью, воды моря, Леля захлестнул поток разнообразных звуков, сопровождаемый не менее быстро сменяющими друг друга картинами, совершенно очевидно представленными вперемешку с видениями и время от времени гаснущим светом порождающего их и все это пространство разума.

Судя по тому, что успевал выловить взгляд несколько растерянного подобным мельтешением Леля, Вьялица слегла с тяжелой хворью, причины которой имели скорее сердечный характер, нежели были связаны со слабостью ее не в пример хрупкого тела.

Воспоминания, изредка приходящей в себя девушки, по большей части включали в себя перемещения по избе домочадцев и редкие попытки кого-то из них накормить наотрез отказывающуюся от еды хворую родственницу. Сама же Вьялица таяла на глазах, от чего Лель никак не мог взять в голову, почему его до сих пор не выкинуло из постепенно все больше и больше ослабевающего сознания.

Он пришел сюда за духом ребенка. Скорее всего того самого, что сейчас, по его подсчетам, уже около пары недель был мертв и похоронен, как и приведший его сюда игоша, подальше от общего кладбища и дома, дабы не накликать беду на селение и несостоявшуюся родню обделенного сроком жизни малыша.

Неужели в этих смазанных обрывках сна могло оказаться нечто важное? Или же скоропостижно скончавшийся ребенок все же был не тем, кто указал ему путь на границу мира живых с Навью?

Когда поток наконец остановился, а мир приобрел куда более четкие, нежели сменявшие друг друга несколько часов к ряду образы, очертания, Лель обнаружил себя стоящим все в той же самой избе. Слева, примостившись на лавке, накрытая грозящимся вот-вот соскользнуть на пол тулупом, лежала будто бы враз прибавившая несколько лет и потерявшая десяток фунтов[4] в весе Вьялица. Даже будучи открытыми, ее красные от пролитых, судя по всему еще во сне, слез глаза, под которыми залегли особенно сильно контрастирующие с бледностью кожи темные круги, не выражали ни малейшей заинтересованности во вновь обретшем осмысленность мире. До сих пор затуманенный едва отступившей лихорадкой взгляд медленно блуждал по совершенно пустой избе, не столько осматривая, сколько обтекая и заново узнавая то, что попадалось на глаза.

[4] 1 фунт = 0,41 кг

Внезапно, будто бы почувствовав в теле невероятный прилив сил, девушка вскочила на с непривычки сперва подогнувшиеся от резкого движения ноги, а в следующий момент бросилась к висящим почти подле друг друга люлькам. А точнее к той из них, в коей еще совсем недавно засыпал такой же златокудрый, как и она сама, мальчуган.

Как и ожидалось, люлька оказалась пустой. Разворошив вторую, Вьялица прижала к груди найденное ей одеяльце. То самое, которое хоть как-то согревало промозглыми ночами ее сына.

– Как же... – прошептала она, крепче сжимая еще более, чем прежде, тонкими, похожими на обтянутые тончайшим пергаментом птичьи кости, пальцами обнаруженное сокровище.

Закончить она не успела. За спинами раздался скрип двери, оповестивший о том, что теперь в доме они были не одни. Вошедшим был никто иной как муж Братомилы, с которым у Леля состоялось довольно сумбурное и не самое удачное по ряду обстоятельств знакомство – теперь хоть убей, а имя крестьянина никак не приходило на ум.

– Вьялица, – осторожно, будто бы боясь спугнуть присевшую на ветку горлицу, позвал тот. Потянувшаяся к той было рука дернулась и безвольно повисла вдоль тела. – Тебе лучше? Почему ты встала?

Ответов на вопросы не последовало, тогда как молчаливое напряжение лишь продолжало расти. Девушка не спешила оборачиваться к озаботившемуся ее состоянием родственнику, продолжая взирать на висящие пред ней будто в насмешку люльки.

Бледная и застывшая в единой позе она напоминала Лелю одну из ледяных скульптур, которые так любила создавать приходившаяся ему теткой Морена. Пробегающую по венам и жилам жизнь выдавали лишь едва заметно дрожащие плечи.

Если нечто подобное вообще можно было сказать об обладательнице предположительно посмертного сна.

– Приляг. Ты несколько дней ничего не ела, ты слаба...

– Где мой сын? – женский голос звучал на грани слышимости.

– Вьялица, – растерянно повторил мужчина, несколько болезненно сведя к переносице свои не слишком густые брови. – Присядь, в ногах правды нет, – его рука аккуратно легла на плечо девушки, очевидно желая проводить ту обратно к несколько разворошенному ею в неспокойном сне спальному месту.

Тем не менее та не сделала и шага.

Мужчина вздохнул. От повисшего в воздухе вопроса было не отвертеться, тогда как особым желанием вести подобные разговоры тот явно не горел. Как, впрочем, не горел бы никто другой на его месте.

– Схоронили его, милая... Уж почти с полмесяца как...

– Где?

– В лесу... На дворе хотели, да та повитуха[5], что привели, сказала, якобы, на дом беду навлечем...

[5] Повитуха — женщина, чья роль заключается в том, чтобы помочь ребёнку появиться на свет. Иногда совмещалось с ролью знахарки.

Теснее прижав одеяло к груди, девушка прошептала: – Холодно ему там.

– Что?

– Холодает, – чуть более уверенно продолжила она. – Скоро ведь и снег ляжет. Земля сырая была, теперь заледенела поди... Замерзнет... Маленький ведь...

На мгновение мужчина откровенно опешил, однако же в следующий миг отразившееся в его глазах удивление смелось бессильной скорбью.

– Что ты такое говоришь, сестрица? Он ведь...

– Что это за место? – не обращая на него никакого внимания продолжила Вьялица.

Если бы все происходящее здесь не было воспоминаниями самой девушки, Лель был бы готов поклясться, что та и вовсе не слышала ни единого обращенного к ней слова.

– Вьялица, – собеседник предпринял очередную попытку, однако же дрогнувший тон его голоса заранее говорил о том, что та обречена на провал.

Прямо на него воззрились два влажных от сдерживаемых слез блекло-зеленых глаза.

– Где мой сын, Дягиль? – повторила она. Ее голос сочился отчаянием, коему наконец-то обретший имя мужчина не смог воспротивиться.

Впрочем, об этом он, скорее всего, пожалел уже тогда, когда услышавшая о местоположении упокоившего под своими ветвями ее драгоценного сына дерева, что росло недалеко от северной стороны опушки, девушка бросилась прочь из дома, не удосужившись перевязать волосы или хотя бы накинуть хоть что-то теплее болтавшейся на ней с самого момента пробуждения льняной рубахи.

Лель не чувствовал собственной поступи. Казалось, само существо бегущей, не разбирая дороги, Вьялицы несло его за собой. Окружающий пейзаж смешался размытыми красками. Дух не видел ничего, кроме девушки, с чьих волос давно спал державшийся на честном слове кусок ткани, от чего передние пряди то и дело лезли ей в лицо.

Однако куда сильнее рассмотреть простирающуюся через небольшое поле дорогу ей мешали застилающие взгляд слезы, вновь наполнившие глаза то ли от вновь осознанного ею горя, то ли от ветра, сила которого угадывалась лишь по трепыханию волос и слабому покачиванию уже почти совсем голых ветвей возвышающихся вдалеке дубов.

Как и прежде, Лель не ощущал температуры окружающего его пространства, тем не менее не составляло труда догадаться, что за время, проведенное Вьялицей в забытьи, погода значительно ухудшилась и никоим образом не подходила для прогулок в исподнем, и уж тем более походов в лес, посещение которого оставило у духа не самые приятные впечатления, сдобренные до сих пор преследующим его ощущением облепившей кожу гнили.

К скромной радости последнего, лес, на небольшой поляне которого наконец остановилась совершенно выбившаяся из сил девушка, на данном этапе истории имел вид совершенно обычный и мало чем отличался от любого другого в пору подготовки всего живого к грозящимся вот-вот ударить трескучим зимним морозам.

И хотя деревья все также, как и прежде, напоминали голые уходящие в небо корявые столбы, оказавшись здесь при свете дня Лель никак не мог узнать указанное Дягилем место.

Ни одного вечнозеленого, во всех смыслах, дерева на обозримом расстоянии не наблюдалось.

Впрочем, как и ни одного исполинской величины волка.

Древо, к которому, переведя дыхание, устремилась Вьялица, ничем не отличалось от прочих, однако же определенно было тем самым, о котором нехотя поведал сжалившийся над ней мужчина.

Неужели Лель ошибся, и погребенный меж корней ребенок не был плодом чресл хозяйки сна, что с каждым новым витком все больше походил на бред, нежели привычные ему пара часов или же, в худшем случае, день воспоминаний, прожитые в шкуре того, кто не нашел покоя ни в смерти, ни в посмертном забытьи.

Тем временем, упав на колени у самого основания безразличной к человеческим страданиям коряги, будто бы найдя в собственном горе новый источник сил, девушка принялась остервенело, насколько это позволяли ее не самые сильные руки, разрывать уже успевшую изрядно подосесть почву. И хотя из-за уже довольно ощутимо промерзшей земли дело шло не особо успешно, сдаваться она определенно не собиралась.

По лицу не имевшей боле какой-либо необходимости сдерживать рвущиеся наружу рыдания девушки струились горькие слезы, стирая которые время от времени тыльной стороной ладони, та только усугубляла свой и без того не самый приглядный сейчас внешний вид разводами грязи, смешанной с каплями крови, выступившей из мгновенно испещривших руки ссадин.

– Подожди... Подожди... – будто утратив последнюю связь с реальностью шептала она, продолжая копать. – Матушка тебя заберет. Матушка согреет... Здесь нельзя...

Стоя меж мерно покачивающихся дубов и сосен, Лель не слышал ничего кроме заполошного шепота, всхлипов и гуляющего среди стволов ветра.

Оттого появление на сцене уже знакомого лица для него стало не меньшей неожиданностью, чем для самой Вьялицы, встрепенувшейся и даже на мгновение оторвавшейся от своего занятия, едва ей стоило заслышать несколько хриплый от проделанного его обладателем пути оклик:

– Вьялица!

Звавшим был никто иной, как указавший им ранее сюда дорогу Дягиль, умудрившийся беззвучно, хоть и с некоторым опозданием, проследовать за ними до самого леса.

Или же так показалось позабывшей от горя и саму себя девушке, что, обернувшись на крик, сейчас растерянно уставилась оленьими глазами на устремившегося к ней мужчину.

– Что ж ты такое творишь? Неужто и сама на тот свет собралась? Откуда только силы – так сиганула. Я только тулуп и успел прихватить, а тебя уже след простыл. Вот, – в руках мужчина действительно держал тот самый тулуп, который, как казалось лишь время от времени мелькающему здесь Лелю, какую-то пару дней назад служил своеобразным ковром для игравшего на полу малыша.

Очевидно это воспоминание возникло не у одного него. Впрочем, он уже сам начинал путаться, кому именно принадлежит восприятие действительности в этом месте.

Мотнув головой, Вьялица вновь обернулась к дереву.

– Идем домой. Ты слаба и в любой момент...

– Мой дом здесь, – тихий голос девушки звучал куда более осмысленно, нежели срывавшийся с ее уст десяток частей назад сбивчивый шепот. – Никуда без него не пойду. Коли он здесь, так и я буду. Ты, братец, иди, а я здесь останусь.

Несмотря на вдруг обретенное ею видимое спокойствие, по осунувшемуся за время одолевавшей ее хвори лицу крестьянки тонкими ручейками продолжали стекать слезы, оставляя за собой белесые борозды и орошая землю в едва ли вырытой и на полдесятка дюймов[6] в глубину ямки.

[6] 12 дюймов = 30,479 см

Похоже, не ставшая для иных примечательным событием, смерть ребенка окончательно сломала ту, чья жизнь и без того лишилась половины положенных женщине моментов счастья.

Сколько времени потребуется для того, чтобы унять эту боль? Неужели ставший, по словам старейшины, ей любовником сын ныне покойного Гродана сможет помочь ей забыться, а то и вовсе будет тем, кто восстановит ее израненное обрушившимися градом стрел невзгодами сердце?

До зимних русалий оставалось чуть больше месяца.

– Не дури...– мужчина действовал осторожно. – Всем этим... ты горю своему никак не поможешь. Беспокоиться о живых нужно, а слезами ты только душу его затопишь. Не бережешь ты себя, а я ведь лично полжизни отдал, когда думал, что не очнешься... Не дури, – повторил он. – Сейчас бы зиму пережить, а там, глядишь, уж и лучше чего станет. Ты ведь...

– Как он умер?

– Вьялица...

– Пожалуйста, Дягиль...

Мужчина протяжно вздохнул.

– Да коли б я знал толком. В то утро ведь Милка меня подняла, езжай, говорит, до соседей, да хоть повитуху аль бабку какую найди – сыну твоему, дескать, плохо, горит весь, от еды отказывается. Я за лошадью бросился, да пока нашел, у кого взять, пока доехал, пока ту повитуху нашел, там уж, видать, и сгорел... Я ж сам и на похоронах не был – бабку обратно повез, про место это от Милы узнал. Но сказывала она, все по чести: нитка, платье[7]...

[7] Предполагалось, что посмертный рост возможен только для детей, но и то в дозволенных пределах. Для этого мерили ниткой рост отца, нить обрывали и клали в гроб ребенка, чтобы он «рос бы да мерялся, да вовремя остановился».

– Но ведь... ночью сидела с ним, – растерянно прошептала девушка, неверящим взглядом уставившись в землю, будто бы та могла хоть как-то прояснить то, что случилось в ее отсутствие. – Здоров он был. Кушал...

– Идем, сестрица, – поспешил напомнить ей о данном ранее обещании Дягиль. – Нечего нам здесь делать.

Подниматься девушка не спешила.

Поежившись, Дягиль не медля больше ни единым мигом, стремительно подхватил на руки, судя по всему, не весящее ничего и даже в накинутом на плечи тулупе холодное, словно лед, тело молодой женщины, направившись в обратную сторону.

Несмотря на проявленное ранее упрямство, та не возражала, за время обратного пути не проронив боле ни единого слова.

Дягиль молчал вместе с ней.

За распахнувшейся дверью избы вернувшихся со своей нелегкой прогулки путников ждал привычный шум домашней возни, смешанный с угуканьем занявшего одну из люлек и очевидно пуще нужного разыгравшегося с укачивавшим его братом младенца.

– Вернулись! – громко известил Рядко занятую перестиланием соломы на лавках мать.

– Уж вижу, – недовольно отозвалась та. – Неужто своих ног нет? Али в конец отмерзли по холодрыге такой босиком мотаться?

Лель не сдержался от того, чтобы, оставаясь в кой-то веке невидимым, закатить глаза. Что божественные, что человеческие, семьи были везде одинаковыми с мелкими поправками на статус.

– Ты ведь знай, Вьялка, второй раз настойками тебя поить, да в горячке обтирать никто не станет, коли сама себе на голову свою пустую проблем ищешь. За этим, вон, к родителям ступай, а то скажут еще, что мы тут девок в черном теле держим[8].

[8] Держать в чёрном теле – сурово, строго обращаться с кем-либо; притеснять кого-либо.

– Мила... – устало проговорил Дягиль, укладывая никак не реагирующую на отповедь золовки девушку обратно на оставленную ею лавку и лишь плотнее укутывая ту в тулуп.

– Куда хоть рванула? – чуть поумерила пыл первая.

– На могилу, – вновь отозвался мужчина. – Как-то внезапно вышло. Только в дом успел зайти...

– Тебя я и так слышала. Эта чего молчит?

– Не трогай. Ей нужен отдых. Сама же видишь, горячка, а тут еще и на холоде долго была... Принеси лучше взвара какого, да погорячее. Согреться нужно.

– Всыпать ей нужно, а не взвара. Здоровая деваха, а корчит из себя невесть что. Все за ней бегать должны, а я на сносях одна за двумя детьми смотреть, еще и ей подавать тут. Сама пусть встанет и нальет, коли силы до леса бежать есть. Как еще это дерево нашли...

В дальнейшее ворчание Братомилы Лель уже не вслушивался. Сейчас его волновало несколько иное.

С учетом еще нерожденного малыша, детей в доме старейшины до сих пор было больше положенного.

Неужели в этой семье с разницей в несколько месяцев произошло сразу две детских смерти? Мог ли игоша быть кем-то из двоих оставшихся малышей? Или и вовсе был кем-то третьим? А самое главное, почему ни один из членов этого семейства не потрудился сообщить об этом пришедшему им на подмогу богатырю, тогда как связь духа ребенка с ними, судя по всему увиденному, была неоспоримой.

– Ему холодно, – впервые с момента их возвращения заговорила девушка, вцепившись тонкими пальцами в рукав уже было собравшегося оставить ее в покое Дягиля и заглянув тому прямо в глаза. – Нужно его забрать. Батюшка ведь впустил в избу...

– Он уже спит, – опустившись на корточки рядом с лавкой, выдохнул мужчина.

Недовольно фыркнув в углу комнаты, Братомила вернулась к готовке.

– Пока его трогать не нужно, – спокойно продолжал уговаривать вернувшуюся к оставленной ею теме родственницу Дягиль. – Вот поправишься, мы все вместе сходим к нему. Там спокойнее, а здесь, посмотри, сколько шума да хлопот. Обязательно сходим, только для этого нужно поспать и набраться сил, поесть...

– Было бы что, – не выдержала его бормотания недовольно сверкнувшая темными глазами женщина. – Лучше б к родителям тогда ее отвез, раз равно до леса дошли, там, глядишь, бы всяко накормили и выходили. Скажем, помер братец, детей не оставил, неужто девку молодую замуж не возьмут, коль с самого начала брак не задался. Сейчас вон только от грязи отмыть, а уж что приплод был может и не прознают...

– Милка! – в конце концов не выдержал ее ворчания Дягиль. – Что ж ты все одно талдычишь, дай ей в себя прийти.

– Пришла уж! Полдня на нее убили, – и не думала отступаться та. – А ты все с ней как с младенцем неразумным возишься. Ее тут кормят, поют, а она нас еще перед соседями позорит – наверняка ее ведь кто-то простоволосую да полуголую видел. Что говорить будут? У Левоты вон в доме мать невестку так хлещет, что и живого места нет, а эта совсем от рук отбилась!

Очевидно, не желая слушать их дальнейших препирательств, Вьялица поджала под себя ноги и отвернулась лицом к стене. Лель понятия не имел, о чем могла думать оставшаяся совсем одна в чужом для нее доме с семьей так жестоко обошедшегося с ней бывшего возлюбленного девушка, однако же картинка постепенно начала меркнуть, ознаменовав пришедший на смену всем горестям и тревогам беспокойный сон, свидетелем которому тот, к сожалению или к счастью, не являлся.

***

С тех самых пор потянулась, казавшаяся ожидавшему несколько иного рода событий духу бесконечной, вереница мало чем отличных друг от друга дней.

Иногда те не были цельными, а порой он и вовсе замечал, что пропускал едва ли не трое или четверо суток, однако же каждый из демонстрируемых ему отрывков жизни молодой крестьянки не был последним.

«Какова вероятность, что это и вовсе не предсмертный сон, а ловушка, в которую меня с такой легкостью заманила захватившая лес нечисть?» – время от времени думал Лель, в очередной раз несколько часов к ряду созерцая, несменяемый в последние дни, серый пейзаж, на фоне которого протекали будни семьи деревенского старейшины.

День за днем Вьялица выполняла свои вновь обретенные после затяжной болезни домашние обязанности, так боле и не решившись навестить подобие могилы сына. Раз за разом Лель силился понять, что же такого особенного было в сменяющих друг друга отрывках памяти.

Ни единой зацепки.

Ни единого нового лица или подозрительного жеста со стороны соседей. В деревне, что так тесно была связана со всей творящейся в лесу и за его пределами чертовщиной, не происходило решительным образом ничего, что могло бы пролить свет хотя бы на одну из частей ситуации, схожей с комом разрозненных нитей.

«Новьяр меня убьет, если еще не помер от старости,» – устало подумал Лель, когда очередное воспоминание о походе по воду сменилось темнотой, в которой, лишь спустя несколько мгновений, начали постепенно проступать очертания знакомого ему сруба набитой соломой клуни, запах которой будто бы наяву ударил нос, заставляя тот свербеть.

По клуне разносилось сдавленное пыхтение ворошившей у левой стены траву лошади.

Не до конца понимания, что девушка забыла посреди уже вошедшей в свои законные права зимы в даже летом далеко не надежно защищенной от ветра постройке, он осмотрелся.

Лишь для того, чтобы в следующий миг поспешно отведя глаза, уставиться все в тот же темный сруб.

Со стороны левой стены раздался задушенный всхлип.

Ему потребовалось всего мгновение для того, чтобы рассмотреть взгромоздившуюся на хрупкую наполовину нагую девушку мужскую фигуру. И меньше мгновения для того, чтобы понять...

«Твою ж мать,» – прошипел Лель.

Его предположения оказались верны – исцелением души здесь и не пахло.

Примечание автора:

Наконец-то мой переезд на новую квартиру, фестивали и болезни остались позади *тьфу-тьфу-тьфу*
Надеюсь, вы рады возвращению Леля и его истории в мир живых ~

Лель: Если никто еще не помер от старости, как тот мальчишка

Новьяр: Эй! Я не умер!

Лель: Иногда я все еще слышу его голос...