Глава 12

Занятия отменены. Благодаря этому у меня есть возможность остаться в келье и подумать. В последние пару лет все, что связано с ветром, приобретает для меня двоякий мистический смысл. Не удивлюсь, если падение распятия — проделки демона. Не верю я в промысел Господень. С какой стати Ему принимать участие в моей судьбе? Ветер — иное дело. С него станется пошалить и подать Дэвиду знак. Что за этим стоит, и какие цели преследует демон, мне неведомо. Допускаю, что он падок до эффектных трюков. Посмотрим, как истолкует знамение настоятель.

— Выставил он тебя? — заглядывает в келью Соланж.

— Отчего же?

— Почему ты не с ним?

— Ему надо помолиться. Он ждет меня вечером.

— Напрасно ты, Гленн, надеешься.

— Зависть — смертный грех, Солли.

— Ты же говорил, что не можешь их выучить!

— Все не могу, а про зависть помню. Зачем ты злорадствуешь? Я ничего дурного тебе не сделал.

— Вовсе я не злорадствую, — Солли входит в комнату, садится на мою постель и берет меня за руку, — ты мне очень нравишься. Если бы не твоя холодность, я с радостью приударил бы за тобой.

— Только этого не хватало!

— Ты не понял. Это не то, что со всеми. Ты особенный, Гленн. Я бы не посмотрел ни на кого, если бы ты согласился.

Он говорит серьезно и не отпускает мою руку. Все вокруг считают Солли маленькой забавной обезьянкой, с легкостью перескакивающей из одной постели в другую. Глядя ему в глаза, я начинаю понимать, что они ошибаются. Рядом со мной сидит одинокий мальчик, не помнящий родителей. Что у него есть? Ни дома, ни семьи, ни настоящего друга, поскольку никто не воспринимает его всерьез. Он нуждается в любви. Ищет ее где угодно. Ради нее готов прослыть местной шлюхой. Он благодарен любому, кто приласкает его.

— Солли, — я притягиваю его к себе, — ты замечательный.

— Правда? — неуверенно спрашивает он.

— Правда. Можно, я буду твоим другом?

— Не нравлюсь тебе...

— Очень нравишься. Но ты же знаешь, я ни с кем не был.

— Бережешь себя для Вашества? Послушай, Гленн, это бесполезно. Я много лет здесь, и у него ни разу не было мальчика из семинаристов.

— Может, в городе?

— Сомневаюсь. Он единственный, для кого целибат — не пустое слово. Ты напрасно тратишь время.

— Все может измениться.

— Влюбился в него, что ли? Втюрился в настоятеля?

— Солли!

— А еще дружбу предлагал. Друзья все друг другу рассказывают.

Я вздыхаю. За свои слова надо отвечать.

— Втюрился, Соланж. По уши.

— Вот черт! Не повезло тебе.

— Он всего лишь человек.

— Ты думаешь?

— Если у него бывают сопли и кашель, значит — точно человек.

— В Писании не сказано, что у ангелов и праведников бывают сопли. И все же Вашество многие здесь считают святым. Посуди сам, вокруг десятки прекрасных юношей. Любой из них почтет за счастье приблизиться к настоятелю, и он это знает. Отчего он не пользуется такой возможностью?

— Может, ждет единственного?

— Сорок лет?

— Некоторые ждут всю жизнь.

— Всю жизнь ждут неудачники или спесивцы, для которых все недостаточно хороши. Вашество не похож ни на того, ни на другого.

— Так бывает, Солли.

— И ты думаешь, что окажешься именно тем, кого он ждет?

— Я это допускаю.

— Ну ты даешь, Альгер!

— Чем я хуже других?

— Ты не хуже. Черт, Гленн, если у тебя получится, я тебя канонизирую!

— Едва ли у тебя есть на это полномочия.

— Скажи мне честно, как друг, — голова Солли уютно лежит на моем плече. Темные блестящие волосы пахнут ванилью, — он правда ждет тебя сегодня вечером?

— Если твоя дружба вынудит меня всегда говорить правду, Солли, из меня получится плохой священник.

— Значит, неправда?

— Нет. Но я все равно пойду к нему.

— Тебя не пустят.

— Что-нибудь придумаю.

— Не боишься показаться навязчивым?

— Боюсь. Но как он узнает меня, если я буду отсиживаться в келье и прятать глаза?

— Бог тебе судья. Если ничего не выйдет, не расстраивайся. Я тебя всегда жду, Гленн.

Я целую его в макушку.

— Беги, Солли. Наслаждайся свободой, а я займусь богословием.

#

По случаю смерти Отца Себастьяна все сбились с ног. В монастыре царит неразбериха. Мне это на руку. В приемной настоятеля одиноко скучает знакомый мне уже брат Ансельм. Я уверенным шагом подхожу к нему.

— Его Преосвященство ожидает меня.

— Вот как? Он не отдавал распоряжений.

— Он пригласил меня вчера. Разве вам не передали?

— Не слышал об этом.

— Господи, — я сокрушенно качаю головой, — сегодня все с ног на голову. Как же так? Брат Ансельм, может, зайдете к нему, скажете, что вас забыли предупредить?

— Нехорошо напоминать настоятелю о забывчивости братьев. Еще разгневается.

— Еще больше он разгневается, когда я сообщу ему, что вы меня не пустили.

— Он точно тебя приглашал?

— Да разве я посмел бы хоть на шаг подойти к покоям настоятеля без его приглашения?

— И то правда. Ладно, Гленн, проходи. Не говори ему, что мне ничего не передали.

— Что вы! Конечно, не скажу.

Я быстро миную монаха, коротко стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в гостиную. Дэвид сидит, поджав ноги, на диване, прислонившись щекой к мягкой спинке. Я не сразу узнаю настоятеля, так как до этого ни разу не видел его в светском. На нем темно-серая бархатная домашняя куртка с затейливыми металлическими застежками-крючками и удобные мягкие штаны такого же цвета. Без сутаны епископ выглядит моложе и мягче. Мне вновь вспоминается Сочельник, конфеты и яблоки, волшебный блеск морозных узоров на стеклах. Я подарил бы ему охапку алых роз из оранжереи...

— Ты пришел, Гленн, — говорит настоятель без удивления. Не спрашивает, а констатирует факт.

— Пришлось обмануть вашу доблестную охрану. Не сердитесь на них.

— Я не сержусь. Не ожидал увидеть тебя сегодня.

— Не ждали от меня такой наглости?

Мне не хочется просить прощения. Если он полюбит меня, уверен, мне не придется тратить время на бессмысленные извинения и прочие глупые условности. Дэвид видит вещи такими, каковы они есть на самом деле.

— Я не о наглости. Мне нечем тебя угостить. Повара я на сегодня отпустил.

— Позвольте, я вам что-нибудь приготовлю.

— Ты умеешь?

— Я не так искусен, как знатные девицы, обучающиеся домоводству в монастырях, но могу попробовать.

— Что это тебе взбрело в голову?

— Мне очень хочется позаботиться о вас, Вашество, — отвечаю я честно.

— Тогда ступай на кухню, мой мальчик.

В углу полутемной кухни у большого котла кто-то копошится. От неожиданности мне на ум приходят страшные сказки про гигантских крыс и кошек-оборотней, ворующих по ночам еду, кур, а иногда и младенцев.

— Кто здесь? — я отступаю на шаг в коридор.

— Это я, господин семинарист, Винни Винки, — голос оборотня по-детски тонок.

— Что ты здесь делаешь?

— Котел чищу. Вам если стащить чего надобно, господин семинарист, заходите, не стесняйтесь. Я не разболтаю, что вас видел.

Я вхожу в кухню и зажигаю пару свечей, оставленных на буфете. От котла отделяется маленькая фигурка и подходит ближе. Тощий светло-рыжий мальчишка лет пяти-шести с синими, под белесыми ресницами, глазами, приветливо улыбается мне. Поварской передник, несколько раз обернутый вокруг талии и подвязанный веревочкой, велик ему и доходит до пола. На взъерошенных волосах красуется белый колпак, высотой превосходящий хозяина.

— Ты настоящий? — уточняю я на всякий случай. Бог свидетель, устал я в последнее время от мертвых мальчиков.

— Как есть настоящий, — подтверждает Винки и протягивает чумазую руку, — хотите потрогать?

— Сколько тебе лет?

— Семь, господин семинарист, — с гордостью отвечает Винки.

— Ты здесь работаешь? — спрашиваю я с сомнением. Трудно представить, что в монастыре заставляют трудиться маленьких детей. Тем более на кухне настоятеля, славящегося своей добротой.

— Работаю.

— Что же ты умеешь делать?

— Много чего. Котлы почистить, овощи помыть, воды принести. Если повезет, морковку порезать могу и тесто замесить, только мне это редко доверяют. Мал еще, говорят.

— Ты сын повара? — догадываюсь я.

— Поварты все монахи, им детей иметь не положено. Я ничей сын.

— Повара, — поправляю я.

— Чего?

— Не поварты, а повара.

— Спасибо за науку, господин семинарист, — Винки кланяется, отчего его передник складками ложиться на пол.

— Что ты все, господин да господин. Зови меня Гленн, и давай перейдем на «ты», пожалуйста.

— Гленн? Королевский сын?

— Он самый, но здесь я обычный семинарист.

— Понятно. Через несколько лет, когда король тебя позовет, встретимся в Рьяне.

— Собираешься в Рьян? Зачем?

— Учиться поеду. На поварта, ой, то есть, на повара. Я обязательно стану знаменитым поваром, Гленн. Самым лучшим в Альгерте.

— Ничего себе. А сейчас где живешь? Откуда ты?

— Ниоткуда. Сам себе живу. Ночую с овцами. У них тепло и спать мягко. Днем на кухне обретаюсь. Помогаю и учусь заодно. Нелегкое дело — научиться готовить. Сноровка нужна и много еще чего.

— Сирота?

— Он самый, — кивает Винки.

— А Вашество о твоем существовании знает?

— Знает. Он-то и велел, чтобы меня отсюдова не прогоняли.

— Что ж он тебя в монастырь жить не возьмет?

— Он предлагал, да я отказался.

— Нравится с овцами спать?

— Монахом становиться не хочу. Я поваром буду.

— Не обязательно принимать постриг. В монастыре полно послушников.

— То послушники. Им что велят, то они и делают. К примеру, пошлют их на все лето овец пасти или крыши красить, они и рады. А мне баловаться некогда. Мне на кухне учиться надо.

Целеустремленность Винки внушает уважение. Похоже, малыш далеко пойдет.

— Ты, Гленн, зачем зашел? Проголодался?

С ним не забалуешь. Будущий великий повар оберегает своё царство. Изволь объяснить, зачем, да почему.

— Я собирался ужин для Вашества приготовить.

— Ух ты! Хочешь, помогу?

— Хочу, Винки. Я по части готовки не очень силен. Ты случайно не знаешь, что он любит?

— Знаю. Хороший кусок мяса с красным вином.

— А в пост?

— Ему лекарь прописал. Даже в пост. И обязательно с кровью.

— Хороший лекарь у настоятеля.

— Хороший. Правильное лечение прописывает. Я когда простудился, он мне меду выписал. Ох и вкусный! Ты побудь тут, я за мясом сбегаю.

Винки возвращается через пару минут. Острым длинным ножом отрезает от большого куска мяса пару ломтиков поменьше.

— А себе?

— Мне нельзя, Гленн, оно дорогое.

— Отрежь себе. Если что, свалишь на меня.

— Щедрый ты. Прямо как король.

— За чужой счет щедрым быть не трудно. Что дальше делать?

— Видишь молоток?

— Инквизиторский? Чтобы кости дробить?

— Все бы тебе кости дробить. Возьми его и стукни по мясу несколько раз.

Я ударяю молотком и тут же чертыхаюсь, попав по пальцам.

— Больно? — с сочувствием спрашивает Винки.

— Еще бы.

— Дай, я сам.

— Нет уж. Я обещал приготовить ужин. Буду учиться.

Процесс продолжается.

— Еще пару раз, — командует Винки, сидя за столом рядом со мной, — хватит. Теперь разведи огонь, ставь на него сковороду и, когда раскалится, кидай мясо. Пальцы береги!

— Черт! — горячий край сковородки касается моей руки, и я чуть не роняю мясо на пол.

— Не королевское это дело, — вздыхает Винки, — дай, говорю.

— Нет!

— Тогда считай. На одной стороне жаришь шесть раз по десять. Потом переворачиваешь. Смотри, — он загибает один палец и считает до десяти. Потом загибает второй и снова считает.

— Не проще ли сосчитать до шестидесяти?

— Этого я не умею, — снова вздыхает Винки, и мне становится стыдно. Нашел, перед кем выпендриваться.

— Ты здорово считаешь, малыш.

— Не так, как ты.

— Я несколько лет учился. Зато ты умеешь жарить мясо.

— Готово! — провозглашает будущий знаменитый повар, — клади его на тарелки, а я принесу вино.

— Тебе ключ от винного погреба доверяют?

— Он за печкой висит, — шепотом говорит Винки, на всякий случай оглядываясь, — только не говори никому.

— Как ты поймешь, какое вино нужно принести?

— Я приметил, с какой полки для Вашества доставали. Побегу, еще мясо остынет.

Сервированный поднос выглядит великолепно. Запах мяса щекочет ноздри. Темная бутылка, с которой мы с трудом стерли пыль, обещает много приятных минут. Винки, жуя свой кусок, машет мне на прощание.

— Заходи еще, Гленн. Оголодаешь — для тебя всегда что-нибудь найдется.

— Спасибо, Винки. Зайду, если повезет.

— Справился? Спасибо, Гленн, — Дэвид устраивается за низким столом. Я расправляю для него салфетку и разливаю вино.

— Мне помогли, Вашество.

— Винки? — епископ пробует мясо и одобрительно кивает головой, — очень вкусно, мой мальчик.

— Мы познакомились.

— Толковый малыш. Обязательно возьму его с собой в Рьян. Пусть учится.

«Возьми меня, дорогой. Пожалуйста, не оставляй меня здесь!».

— Вы намерены взять кого-нибудь еще?

— Джозефа. Если к тому времени он успеет закончить семинарию. Если нет, он приедет позже. Из него выйдет прекрасный инквизитор.

— Он грезит о посте Великого.

— Я знаю. Когда-нибудь он им станет.

— А ученика вы выбрали?

— Пока нет.

Значит, меня он в расчет не берет.

— Ты замечательно готовишь, Гленн, — настоятель запивает мясо вином и без паузы спрашивает, — часто у тебя бывают видения?

— Не часто, Ваше Преосвященство.

— Что еще ты видел?

— Ничего особенного. Эльфов. Пару раз.

Я знаю, что эльфы не были видением. И Ветер не был, хотя, если бы я хотел рассказать о нем Вашеству, то представил бы его именно в таком свете. Никому я не стану рассказывать о Ветре. Как бы я ни любил Дэвида, демон принадлежит мне одному. Я не хочу, чтобы о его существовании догадались. Мой лучший враг. Мой. Только мой.

— Вашество, — спрашиваю я, — может ли человек, любящий другого всем сердцем, хранить от него тайну во имя собственных убеждений?

— Во имя веры, ты хочешь сказать?

— Что-то вроде.

— Думаю может, дорогой.

— Это не будет предательством?

— Видишь ли, — настоятель задумывается, — известно, что первые христиане были готовы пожертвовать своими семьями во имя Христа. По сей день и во веки веков святы, совершающие подвиги во славу Господа, не считаясь с земными потерями. Ибо воздастся им.

— Вы считаете это правильным?

— Да, дорогой.

— Потому что вы никого не любите, — с горечью вырывается у меня.

— Отчего ты решил?

— Все говорят. То есть, вы любите всех, и никого конкретно.

— Как и пристало настоятелю.

— Неужели вы никогда никого не любили?

— Гленн, — епископ ставит бокал на стол, — не кажется ли тебе, что ты задаешь слишком личные вопросы?

— Простите, Вашество.

— Я не намерен это обсуждать с кем бы то ни было.

— Простите.

— Хорошо.

Нет у него ни любви, ни сердца, ни привязанностей. Лишь бесконечное добро, сострадание и милосердие. Стефан всех мерит по себе. Ему кажется, что если его любили безумно за внешней суровостью, то все священники таковы. Отчего он не допускает мысли, что есть иные — холодные, бесстрастные, посвятившие себя Служению? Я не замерз по дороге в монастырь, так замерзну здесь, рядом с безупречным божественным Дэвидом.

— Гленн, — прерывает молчание епископ, — что с тобой? Ты все время думаешь о чем-то. Или о ком-то? Что тревожит тебя? Кто-то в твоем сердце не дает тебе покоя?

— Я не намерен это обсуждать с кем бы то ни было, — зло бросаю я в лицо настоятелю его же слова.

— Не сердись. Разница в том, что говоря это, я не страдаю, а ты изводишь себя.

— «Блаженны милостивые», — язвлю я.

— Могу я помочь тебе?

— Можете. Но не поможете.

— Почему?

Вместо ответа я залпом допиваю вино, тянусь за бутылкой, наполняю до краев бокал и снова пью. Дэвид не останавливает меня.

— Вином боль не зальешь.

— Что вы знаете о боли?

— О твоей — почти ничего. Расскажи мне.

— Не хочу.

Я сжимаю зубы слишком сильно. Тонкий край бокала отламывается. Острые осколки впиваются в губы, на которых мгновенно выступает кровь.

— Гленн! — Вашество подхватывает меня, тащит в кресло, устраивает у себя на коленях и промокает мои губы салфеткой. Алые пятна покрывают белоснежную ткань, — мальчик мой, зачем?

— Я нечаянно, — несмотря на пустяковые порезы, я дрожу, и епископ обнимает меня.

— Тише, дорогой. Дыши глубоко. Сейчас пройдет.

Салфетка промокает насквозь. Дэвид бросает ее на пол и достает из кармана куртки платок. Горький запах полыни окутывает меня.

— Дэвид, — со стоном шепчу я, продолжая трястись, как в лихорадке, — Дэвид, что мне сделать, чтобы ты любил меня?

— Не нужно ничего делать, дорогой. Я и так тебя люблю.

— Как всех.

— Нет. Не как всех.

Смысл его слов медленно доходит до меня. Любит? Меня? Не как всех? Епископ осторожно поднимается, оставляя меня в кресле.

— Не уходи!

— Подожди. Сейчас.

Он возвращается с бутылкой и единственным уцелевшим бокалом, ставит все на столик около кресла и снова берет меня на руки.

— Выпей, Гленн.

Бокал касается моих окровавленных губ. Он только что пил из него. Как поцелуй... Я послушно делаю глоток, стараясь подольше не отрываться от стекла, хранящего тепло прикосновения епископа.

— Когда, Дэвид?

— Что «когда», дорогой?

— Когда ты полюбил меня?

Вашество тихонько укачивает меня.

— Давно. Летом. Ты пришел на мессу в день Рождества Святого Иоанна и заснул крепко-крепко.

— Прости меня.

— Я старался говорить тише, чтобы тебя не разбудить. А после хотел подойти, познакомиться с тобой, но ты сбежал с каким-то юношей.

— Он мой друг.

— Я так и понял. Потом я встретил тебя у ворот монастыря, замерзшего до полусмерти. Я узнал тебя сразу и молился, чтобы ты выжил.

— Не дал Отцу Марку оттяпать мне руки и ноги.

— Больше всего на свете я хотел, чтобы ты остался здесь. Когда он сказал, что это необходимо... Гленн, отпусти мне грех, я на секунду подумал, что так даже лучше. Ты всегда будешь со мной.

— Это неправда.

— Правда, милый.

— Ты этого не сделал.

— Я представил, на какую жизнь обрекаю тебя, и ужаснулся своим мыслям.

— Ты поверил в чудо?

— Я положился на Господа. Он не мог отнять у меня самое дорогое.

— Ты так веришь в Него?

— Верю, Гленн.

Дэвид снова касается платком моих губ.

— Кровь почти остановилась. Тебе лучше?

Я прижимаюсь щекой к темно-серому бархату и закрываю глаза. Полынь и ладан. Сколько глупостей я передумал за последнее время. Как обвинял его в холодности. Бестолковый мальчишка. Епископ поднимается, не отпуская меня, и несет прочь из комнаты. Полет, о котором я всегда мечтал. Ветер отказал мне. Он носит только мертвых. Дэвид в силах удержать живого.

— Это ты взял меня на руки у ворот? — не открывая глаз, спрашиваю я.

— Да, дорогой.

— Тебе не тяжело?

— Ты легкий, как пушинка.

Кто-то открывает перед нами двери спальни. Кому-то Дэвид говорит: «Оставьте нас». Он сам раздевает меня и укладывает в постель. Мысли исчезают. Я не гадаю о том, что он сделает или не сделает, чем закончится ночь, будет она первой или последней. Я лежу под одеялом и смотрю, как он гасит свечи и снимает с себя одежду. Темный высокий силуэт на фоне окна. Дэвид ложится на спину рядом, и я обнимаю его за шею.

— Спи, дорогой мой мальчик.

— Поцелуй меня.

— Тебе будет больно.

— Все равно поцелуй.

Он коротко целует меня в уголок губ, не касаясь порезов.

— Теперь спи. Завтра рано вставать.

#

Ни за что не стану тайком пробираться засветло в свою келью. От меня этого и не требуют.

— Гленн, — зовет Дэвид.

Я открываю глаза. Всю ночь мы так и пролежали, он на спине, я — обнимая его за шею. Не приснилось. Не почудилось. Не выгонят. Епископ улыбается.

— Обычно по утрам я пью тинко, но тебе, наверное, будет больно от горячего.

— У меня ничего не болит.

— Покажи, — он приподнимает мою голову и пальцами касается губ, — ни следа пореза. Ты не перестаешь удивлять меня, дорогой.

— Чудо Господне.

— Вот что, чудо, быстро одеваемся, завтракаем, и ты отправляешься на занятия. Кстати, я дал тебе книгу. Она еще жива?

— Тихо агонирует в келье.

— Ничего, конечно, не выучил?

— Выучил. Могу рассказать.

— Вечером.

— Ты позовешь меня?

— Приходи сам, когда освободишься. Я велю, чтобы тебя впускали в любое время.

— Дэвид... — я крепко прижимаюсь к нему всем телом, — ты меня любишь?

— Люблю, — он мягко отстраняет меня, — пора собираться, Гленн.

Моя одежда, брошенная вчера на пол и испачканная кровью, висит на вешалке, чистая и выглаженная. Дэвид одевается не спеша, будто он в спальне один. Я хочу взглянуть на него, но стесняюсь. Все-таки мы не были близки. Я краснею. Епископ словно не замечает этого.

— Пойду распоряжусь насчет завтрака. Одевайся, дорогой.

Он выходит из комнаты, и я перевожу дух. Хорошо, что он не собирается меня разглядывать.

Урок еще не начался. Рекреационный зал полон галдящих семинаристов. При моем появлении воцаряется тишина. Я стою, переводя взгляд с одного лица на другое. Что случилось? Странно они смотрят. Кто-то с восхищением. В чьих-то глазах читается плохо скрытая зависть. Ульрих глядит на меня из угла с такой ненавистью, что мороз продирает по коже.

— С добрым утром, — говорю я как можно спокойнее, — отчего замолчали? Привидений никогда не видели?

Общий выдох. Мальчики выходят из оцепенения и делают вид, что продолжают разговаривать друг с другом, хотя то и дело бросают в мою сторону любопытные взгляды. Я глазами нахожу в толпе Солли.

— Соланж! Иди сюда!

Он подходит опасливо и как-то боком.

— Солли, ты что, белены объелся? Какого черта тут происходит?

— Они знают, Гленн.

— Что знают?

— Про вас с настоятелем.

— Брат Ансельм растрепал?

— Он самый.

— Вот болтун! И что наплел?

— Что вы любовники.

— Не совсем так, Солли.

— Как это «не совсем»? Ты с ним спал?

— Именно спал.

— А говоришь.

— Солли, мы не...

— Хочешь сказать, что до дела не дошло?

— Не дошло и не знаю, дойдет ли. Солли, что ты от меня шарахаешься? Мы же друзья.

— Ты теперь зазнаешься. Любой на твоем месте зазнался бы. Никто не мог приблизиться к нему, а ты...

— Я люблю его, Солли, и не собираюсь кичиться этим. Пожалуйста, не смотри на меня так. Ничего не изменилось.

— Будешь знаться с монастырской шлюхой?

— С кем ты спишь — меня не касается. Знаться буду. С тобой и со всеми, как раньше. Разве что с Ульрихом...

— Он сказал, что убьет тебя.

— За что?

— Сам знаешь. Завидует.

— Джозеф обещал его поколотить, если сунется.

— Это хорошо, но все равно держись от него подальше.

Дверь класса открывается. Начинается урок богословия. Учитель, как обычно, устраивает поголовный опрос. Несмотря на ненависть к экзекуции, мы почти свыклись с ней. Главное — пережить первые пятнадцать минут, зато оставшееся время можно спокойно спать под пространные рассуждения преподавателя.

— Следующий! Плохо, Альберт, останетесь после занятий. Следующий!

Он доходит до моего имени и пропускает его.

— Святой Отец! Вы забыли меня спросить.

— Гленн? Я полагаю, у тебя была уважительная причина не подготовиться к уроку.

По классу проносится шепот.

— Отнюдь, Святой Отец, я готов.

— Тогда, прошу. Расскажи нам, пожалуйста.

Значит, до преподавателей тоже дошло. В который раз я оказываюсь на особом положении. Постараюсь не злоупотреблять им и не перессориться с ребятами. Дальше будет видно. Что скажет Дэвид?