20. Джихун

***

— Адрес, — потребовал Сонджэ.

— Пентхаус. «Башня Атриум». Я уже отправил туда людей для внешнего наблюдения.

Сонджэ встал. Его движения были контролируемыми. Но в каждом мускуле чувствовалась готовая высвободиться энергия. Сдерживаемая только железной волей.

— Машина. Сейчас. И два человека у подъезда.

— Господин, — сказал Кан.

Сонджэ обернулся.

— Ваш брат, господин Тхэджо... и обстановка здесь. Внезапный отъезд вызовет вопросы.

— Передай Тхэджо, что у меня неотложное личное дело.

Пауза.

— Что касается деда... Если он спросит, скажи, что я устраняю проблему, которая может бросить тень на семью.

Он уже был в дверях.

— Молодой человек, Тэён, просил передать... — Кан запнулся. — Он сказал, что если с ней что-то случится, он лично...

Сонджэ обернулся. В его глазах наконец вспыхнуло нечто, что заставило даже невозмутимого Кана внутренне съёжиться.

— Передай ему, — произнёс Сонджэ чётко, — что он может попробовать встать в очередь. Прямо за мной.

Лофт погрузился в звенящую тишину. Нарушаемую лишь тихими щелчками затвора.

— Совершенство в страхе, — бормотал он, меняя объектив. — Чистая, незамутнённая эмоция. Это скоро исчезнет.

Он сделал ещё несколько кадров. Потом отложил камеру.

Тишина стала ещё гуще. Он просто смотрел на неё. Смотрел на её слёзы. На дрожь в плечах. На то, как тонкая ткань трепетала от частого дыхания.

И вдруг его собственное дыхание изменилось. Стало глубже. Тяжелее.

Джихун подошёл к мини-бару. Достал не бутылку, а небольшой холодильник. Внутри лежали шприц-тюбики с прозрачной жидкостью.

— Фотография — это лишь оболочка, — сказал он, поворачиваясь к ней. Голос мягкий. Почти ласковый. — Теперь мы добавим суть.

Он взял её руку. Его прикосновение было холодным. Игла вошла в вену на сгибе локтя быстро, профессионально.

Сначала — лишь холодная волна по жилам.

Потом...

Потом — жар. Неприятный, липкий. Как будто под кожу залили тёплое масло. Оно разливалось изнутри, наполняя живот, грудную клетку, поднимаясь к горлу.

Её сердце заколотилось с такой силой, что ей показалось — оно вырвется наружу. Дыхание стало частым и поверхностным.

Но это было только начало.

Его пальцы снова коснулись её кожи. Медленно провёл по её руке — от запястья до локтя. Изучающе. Почти нежно. Потом его хватка внезапно усилилась. Больно. На белой, почти прозрачной коже проступили чёткие красные отпечатки его пальцев.

Каждая клетка кожи под его пальцами взорвалась сенсорной бурей. Это была пытка гиперчувствительностью, доведённой до предела. Она вздрогнула. И по её спине пробежала странная, предательская дрожь — не только от страха.

Он наклонился.

— Видишь? — прошептал он, наблюдая, как её зрачки расширяются, а кожа покрывается мурашками. — Теперь ты чиста. Теперь ты чувствуешь всё. Каждое прикосновение будет как ожог. Каждый шёпот — как гром.

Он начал с шеи. Его губы не целовали — они всасывали. Влажно и жадно. Оставляя на бледной коже тёмные, багровые метки.

Каждое такое прикосновение отзывалось в ней двойным ударом. Жгучим стыдом. И пронзительной, почти электрической волной, которая прокатывалась по всему телу. Заставляя пальцы непроизвольно сжиматься.

Она плакала. Слёзы текли по вискам в волосы. Но её собственное тело, отравленное, предавало её. От его губ на ключице по животу пробегали мурашки.

Его руки сжимали её бока. Её бёдра. Оставляя на коже яркие красные отпечатки пальцев. Каждое сжатие было болью. Но за этой болью следовала волна того самого липкого, химического тепла. Вынуждая её мышцы слабо подрагивать.

Она пыталась сжаться. Стать меньше. Но он не позволял.

Т/и сидела неподвижно. Глядя в пустоту где-то поверх его головы. Она чувствовала каждое прикосновение. Каждую боль. Но они будто происходили не с ней. А с кем-то другим, кто сидел в её теле. Её разум отступил куда-то далеко. В маленькую, тёмную комнату. Где можно было просто не существовать.

Он снял с неё халат.

Она даже не пыталась прикрыться.

Её разум боролся с ужасом. Но тело, отравленное химикатом, реагировало на каждое прикосновение. Изменением дыхания. Дрожью. Мурашками.

Это было самое страшное унижение — чувствовать, как её собственная физиология предаёт её.

Джихун был очарован.

Он опустился ниже. Его губы обхватили сосок, язык водил по чувствительной коже. Она зажмурилась. Издав сдавленный стон — в нём смешались отвращение и тот самый, чудовищный, наведённый препаратом отклик.

Её тело выгибалось не только чтобы вырваться. Но и потому, что ощущения были слишком яркими. Слишком невыносимыми.

Он переходил от одной груди к другой. Оставляя их влажными. Испещрёнными следами зубов.

Потом он спустился между её ног.

Т/и закричала. Тихо. Хрипло. Потому что дыхания не хватало. Это было уже не просто насилие. Это было проникновение в самый центр её физиологии. Обострённой до невероятных пределов. Каждое движение его языка было как удар током. Прожигающим изнутри.

Она не могла выдержать этого. Её тело вздрагивало в мелкой, неконтролируемой дрожи. Слёзы лились ручьями. А внутри клубился хаос из ужаса, стыда и того чудовищного, химически вызванного возбуждения, которое она не могла остановить.

Он делал это долго. Внимательно. Как учёный, наблюдая за каждой её реакцией. За тем, как её пальцы впиваются в ткань дивана. Как выгибается спина. Как прерывается дыхание.

Он поднялся. Его лицо было влажным. Глаза горели холодным, научным восторгом. Он видел её разлом. Видел, как её воля раздавлена. А тело, отравленное, реагирует на насилие так, как он и планировал.

— Идеально, — выдохнул он. — Конфликт воплоти. Теперь... завершающий акт.

Он встал между её ног. Его руки грубо раздвинули её бёдра ещё шире.

Он был готов.

Она не могла даже крикнуть. Лишь смотрела на него широко раскрытыми, залитыми слезами глазами.

Именно в этот момент, когда весь её мир сузился до этого мгновения, до этого человека, до огня в жилах и всепоглощающего стыда, раздался оглушительный удар.

Не звонок домофона. Не стук. Удар. Глухой, мощный, от которого задрожали стены. Как будто в дверь врезался таран.

Джихун замер. Поднял голову. На лице — чистое, неподдельное изумление. Такого не должно было быть. Никто не знал адреса. Никто не мог подняться без вызова.

БА-БАХ!

Второй удар. Дверь треснула. Электронный замок взвыл сиреной и умолк.

Джихун скатился с неё. Его лицо исказила сначала ярость, а затем — холодная, расчётливая паника. Он метнулся к столу. Не за камеру. К ящику. Из которого достал небольшой, но серьёзный пистолет.

Т/и лежала неподвижно. Её охватили одновременно леденящий ужас и дикая, пьянящая надежда. Она знала. Знала, кто за дверью.

Только один человек ломался бы так. С такой немой, абсолютной яростью.

ТРЕТИЙ УДАР.

Дверь с грохотом вылетела из петель, рухнув внутрь на паркет.

В проёме, заливаемом светом из коридора, стоял он.

Гым Сонджэ.

Он не был запыхавшимся. Он был спокоен.

Смертельно спокоен. Его одежда была помята. Волосы сбиты на лоб. А в руке он сжимал тяжёлый пожарный топор — створ которого он, видимо, и использовал как таран.

Но его глаза... Его глаза были пусты. Чёрными. Бездонными. Как космос, в котором погасли все звёзды. В них не было ни ярости, ни триумфа.

Только холодное, безраздельное намерение уничтожить.

Его взгляд скользнул по комнате. По белым стенам. По фотооборудованию. На секунду задержался на Т/и. На её обнажённом, покрытом синяками теле. На её лице, залитом слезами.

Что-то в его каменном лице дрогнуло.

Не боль. Не сострадание. Что-то более страшное — признание факта.

Факта порчи.

Факта утраты.

Затем его глаза нашли Джихуна. С пистолетом в руке.

Джихун — бледный, но собранный — поднял оружие.

— Вон. Или я стреляю. Это частная собственность.

Сонджэ даже не ответил. Просто бросил топор. Тяжёлая железная болванка с глухим стуком упала на пол. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Направляясь прямо на ствол пистолета.

— Стой! Я стреляю! — голос Джихуна дрогнул.

Сонджэ не остановился. Расстояние сокращалось. Пять шагов. Три.

Раздался выстрел. Оглушительно громкий в замкнутом пространстве.

Т/и вскрикнула.

Но Сонджэ не упал. Пуля лишь сорвала кусок ткани с его плеча. Оставив кровавую царапину.

Он даже не замедлил шаг. В его глазах вспыхнуло нечто очень опасное. Он был уже в пределах досягаемости.

Его рука молнией взметнулась. Ударила Джихуна по руке, держащей пистолет. Кость хрустнула с отвратительным звуком. Пистолет отлетел в сторону.

Второй удар — ребром ладони в горло. Джихун захрипел. Откатываясь. Глаза вылезли на лоб от боли и нехватки воздуха.

Сонджэ не стал его добивать. Просто посмотрел на него сверху вниз. Как на раздавленное насекомое. Затем обернулся.

Его взгляд снова нашёл Т/и.

Он снял с себя кожаную куртку — чёрную, потрёпанную, с дымным запахом ночи и крови. И, подойдя, накрыл её с головой. Как одеялом. Скрывая её наготу. Её синяки. Её позор.

— Закрой глаза, — сказал он ей тихо. Голос был непривычно хриплым. — Не смотри.

Продолжение следует...