Сосуды Леты и Пирифлегетона

─ И ее безутешный призрак, скитаясь по бесконечным коридорам этого замка, каждую ночь поет протяжную жалобную песню, похожую на траурный плач, на мучительный стон. ─ Этими словами старик каждый раз оканчивал свое повествование. Снова и снова повторять эту историю ему было невыносимо больно, воспоминания о тех событиях терзали его слабое сердце. Но он всякий раз пересказывал свою повесть новым слушателям, мучая себя. Старик хотел, чтобы его ненавидели за его деяния, потому что он сам себя осуждал, считал виновным во всем произошедшем и раскаивался.
Теперь старик пересказал свою историю деревенским ребятишкам, которые, сидя на устланном богатым ковром полу посреди тускло освещенной огромной залы напротив старого барона, испуганно озирались на каменные стены замка, и каждому из них казалось, будто он слышит печальную песню умершей девушки. Свет факелов накладывал на предметы изменчивые и причудливые тени, делая обстановку мрачной, словно чертоги Эреба, где царствуют великие владыки Аид и Персефона.
Проводя детишек из сумрачных стен, барон Крафтингер удалился в свою опочивальню. Он уже давно не заботился о состоянии своего дома, жил в одиночестве, распустив всех слуг. Еженощно старик вслушивался в тихую песнь, и его полуслепые глаза наполнялись горькими слезами, тяжелые думы не давали уснуть.
В эту ночь барон уснул, покойно и сладко, под покрывалом, устланным Смертью. Ему было ровно 99 лет. Тело старого Крафтингера так и осталось лежать на массивной кровати, опутанной паутиной и покрытой сырой пылью. Оно не было предано ни земле, ни огню, лишь воздух окутывал его тлением, постепенно оставляя на мертвых костях слои черного гнилого мяса. После смерти барона, замок Крафтингер старались обходить стороной, считая, что своих посетителей он одаривает несчастиями на тридцать три года, как случилось с его старым хозяином. Деревенские жители покинули окрестности замка, лишившись господина, и были отданы в подданство знатного и богатого графа, имевшего несколько ленов на территории Священной римской империи германской нации и находящегося в фаворе у короля.

Тридцать три года назад барон Крафтингер лишился своей единственной дочери. Ей было семнадцать, когда ее растерзанное волками тело нашли недалеко от крепостных стен Крафтингера. В этот год буйствовал голод, лишивший волков легкой добычи — овец, которых пасли баронский пастухи.
Потеря дочери была страшным ударом для старика, он думал, что не переживет смерти Магнолии. Но спустя неделю после погребения к старому барону явился ее призрак, утешив его и пообещав навещать отца каждую ночь.

─ Здравствуй, отец. Прости, если разбудила тебя своим внезапным появлением, ─ Магнолия провела своей прозрачно-туманной рукой по щеке барона. Ее легкая улыбка на серебристом лице вдруг сменилась тенью грусти. Она спросила:
─ Отец, ты печален? Отчего? Разве не я пред тобою? Разве не посещаю тебя каждую ночь, как и обещала? Ты видишь меня, говоришь со мною. Почему это не радует твоего сердца, и улыбка не трогает твоих уст?
Барон Крафтингер, покоящийся на широком кресле из красного дерева, декорированном искусной резьбой, опустил седую голову. По его морщинистой щеке текла слеза, и он не хотел опечалить свою дочь еще больше. Тяжело вздохнув, барон ответил:
─ Дочь моя, единственная, милая Магнолия! Когда бы ты была жива, была бы рядом со мной, я мог бы веселиться, глядя на тебя, любоваться тобою. Но Смерть являет тебя лишь бестелесным призраком, лишь тенью Эреба, и только ночь дарует часы свидания с тобой. Я мечтал увидеть твою свадьбу, вырастить наследников Крафтингера. Но теперь... О! Теперь это невозможно. Это осталось в мечтах, таких же несбыточных, как и твое воскрешение.
И старик дал волю рыданиям, омрачая свидание с дочерью потоком слез.
─ Не печалься, отец. Смерть — не конец, а жизнь — не свобода. Я счастлива, что мне не суждено топтать нашей грешной земли. Испей же и ты моего счастья, и пусть горе не живет боле в твоем добром сердце.
Так возражала Магнолия барону Крафтингеру. С первым лучом солнца ее призрак покинул комнату, в которую начал пробираться дневной свет, где покойно заснул ее тоскующий отец.

─ Стой, негодяй! Как посмел ты явиться на мою свадьбу, в мой замок?! ─ кричал молодой барон Крафтингер, размахивая обоюдоострым мечом. ─ Проклятый ведьмин сын! Элеонора теперь моя жена. Смирись с этим, или я брошу твои останки на растерзание псам!
Барон Крафтингер сошелся в жестокой схватке с красавцем юношей, блистательно владевшим мечом и легко отражавшим удары соперника.
─ Элеонора не выбрала еще никого из нас! ─ отвечал юноша. ─ Вы обманули ее. Пошли на хитрость. Вы, сударь, бесчестный клеветник, и я пришел оправдаться и объясниться с моей возлюбленной.
─ В таком случае ты опоздал! ─ воскликнул Крафтингер и, изловчившись, с силой вонзил лезвие своего меча в тело юноши. Холодный металл задел правое легкое, и его жертва в изнеможении пала на каменный пол.
Барон с изумлением смотрел на сраженного соперника. Он, истекая кровью, слегка улыбался.
─ Вы победили, барон Крафтингер, ─ тихо прошептал юноша. Молодой барон упал на колени рядом с умирающим, зажал рану, пытаясь остановить хлещущую багряную кровь. Ему вдруг стало стыдно, чувство вины и несправедливости по отношению к лежащему перед ним человеку, некогда ему ненавистному, охватила барона. Юноша продолжал:
─ Не осуждайте себя. Эта схватка была честной, и вы одержали победу. Теперь вернитесь к невесте и не говорите ей, что я был здесь. Я умер для вас, для остальных — пропал без вести. Погребите меня под стенами этого замка, прошу вас. Такова моя последняя воля...
С этими словами перестало биться сердце поверженного юноши. Но ручейки крови продолжали сочиться сквозь пальцы пораженного и угрюмого Крафтингера.

Старый барон открыл глаза. Было раннее утро.
«Снова этот сон из прошлого, ─ подумал Крафтингер. ─ Он никогда не оставит меня в покое. Может быть, это какой-то знак? Знак беды? Но что может быть страшнее смерти моей маленькой Магнолии?!»
Мрачные тоскливые думы вновь застлали глаза старика мутными слезами, но Крафтингер решил не давать больше волю печальным чувствам и радоваться счастью своей призрачной дочери.

С наступлением рассвета Магнолия блуждала по коридорам и комнатам, подвалам и подземельям замка Крафтингер, оставаясь невидимой для отца, терпеливо ожидая восхода на темном небосводе желанной желтой луны, леденящей до дрожи живых, но согревающей мертвых.
В одну из своих прогулок Магнолия посетила подземную комнату, бывавшую постоянно запертой при ее жизни. Но теперь проникнуть туда девушке, бестелесному призраку, не стоило и труда. Пройдя сырую замшелую преграду в виде холодной крепкой стены, Магнолия оказалась внутри совершенно лишенной света комнатке. Потолок здесь был настолько низким, что его с легкостью можно было достать рукой даже довольно невысокому человеку. Посреди комнатки Магнолия различила небольшой холмик, похожий на могилу. На этом холмике неподвижно сидела серебристая тень юноши удивительной утонченной красоты. Его глаза были усталыми и грустными, словно таким его высек гений великого скульптора.
Магнолия приблизилась к призраку и, поклонившись, сказала:
─ Простите, что прерываю нить ваших размышлений, но не могли бы вы поведать одинокой девушке, кто вы и как оказались здесь? Ведь вы должны были умереть в этом замке или близ него, чтобы призрак ваш был обречен на скитания в этих стенах.
─ Кто я был, и что стало со мною в прошлом — теперь это не важно, ─ отвечал ей призрак юноши. ─ Мне не хотелось бы тревожить вас своей грустной повестью и предпочту похоронить ее вместе с моим телом в этой могиле. Я знаю, ты дочь барона Крафтингера, ─ задумчиво произнес он, восхищенно глядя в глаза девушке, отчего та потупила взор, и будь она полна телесной жизни, ее ланит бы коснулся румянец смущения. ─ Но как зовут вас, увы, я не смог узнать, ибо вот уже семнадцать лет неподвижно сижу на этом гробовом холме, опечаленный и одинокий.
─ Если вы хотите узнать мое имя, то я открою его вам.
─ Сделайте милость, не пытайте мою душу и скажите, как вас зовут? ─ вопросил девушку призрак.
─ Мое имя Магнолия. Так меня назвала мать. Но она умерла вскоре после моего рождения, увы, далеко отсюда, ─ отвечала Магнолия.
─ Вам дали имя цветка? Совпадение ли? Мое имя Гиацинт... Или судьба?
Глаза Гиацинта и Магнолии блистали огнем восхищения, будто боа они были полны жизни. Два прекрасных призрака, подобных свету луны, любовались друг другом и не могли насладиться своей радостью.
С этого дня Магнолия ждала наступления утра сильнее, чем ночных свиданий со старым отцом. Она понимала, чувствовала, что это несправедливо, но ей хотелось быть с Гиацинтом, гулять с ним по замку, радуясь, не предаваясь воспоминаниям о жизни, как это случалось с бароном Крафтингером. Магнолия понимала, что ее и юношу-призрака связывает нечто большее, чем дружба. Но могут ли призраки любить?
Магнолия задала этот вопрос Гиацинту, пытливо всматриваясь в его лицо, наблюдая за изменениями его выражения. Гиацинт был озадачен, потому что он не сомневался в своей любви к призрачной девушке. Он ответил рассудительно и вдумчиво:
─ Моя Магнолия, мой прекрасный цветок. Если призраки не могут любить, и это — правило, то я и ты станем ему исключением. Я начал ненавидеть матушку ночь, потому что она лишает меня встречи с тобой, я терзаюсь, ожидая тебя, и утопаю в океане счастью, когда могу видеть твое прекрасное лицо и светлую улыбку. Или это не любовь? ─ с грустью заключил он.
─ Прости за сомнения, друг мой Гиацинт, Ты развеял их в одночасье. Теперь я верю, а если не верю, то надеюсь, ─ Магнолия тепло улыбнулась юноше.
Гиацинт подошел к девушке совсем близко и тихо, будто неуверенно, спросил ее:
─ Магнолия. Ты позволишь... Можно я поцелую тебя?
─ А у нас получится? ─ слукавила она. ─ Мы же призраки.
─ Тогда стоит проверить, ─ ободрено ответил ей Гиацинт, и их бесплотные уста сочетались в поцелуе, который озарил окутанный плотной тьмой подземный коридор сиянием граненых алмазов, сверкающих на полуденном солнце.

Когда ночь погрузила в сон измученных дневными заботами людей и окутала мглою землю, Магнолия и Гиацинт посетили уснувшего в своих покоях барона Крафтингера. Девушка бережно провела прозрачной рукою по голове старика.
─ Проснись, отец! Уже полночь, и я снова явилась к тебе, чтобы ты мог узреть мой призрак и насладиться нашим разговором. Но сегодня я пришла не одна.
Старик Крафтингер открыл отягченные сном веки. Он увидел свою дочь, и его лицо озарила улыбка счастья. Но она не долго играла на губах старого барона, резко сменившись негодованием и ужасом.
─ Кто это, дочь моя? ─ вопросил он.
─ Отец, его зовут Гиацинт, и мы любим друг друга. Мы пришли просить твоего благословения.
Барон Крафтингер не ответил ничего, лишь с ненавистью смотрел на призрак юноши. Вдруг он почувствовал, как сквозь его пальцы сочится теплая багряная кровь, стекая на холодный каменный пол по его дрожащим коленям. Магнолия вскрикнула, заметив, как призрак Гиацинта увлажнила кровавая рана в области правого легкого. Юноша слабо всхлипнул и упал на пол, безжизненно глядя пред собою. Внезапно призрак исчез, а пораженный барон испуганно разглядывал продолжающие истекать кровью ладони. С рассветом Магнолия исчезла. Исчезла и кровь, до сего момента омывавшая руки Крафтингера.

Следующей ночью Магнолия посетила старого барона одна. Крафтингер был словно не рад дочери и мрачно глядел впереди себя, стараясь избегать взгляда девушки.
─ Отец, что произошло вчера? Ты смотрел на Гиацинта так, словно давно знал его, ─ спросила Магнолия.
─ Оставим это, дочь моя, ─ ответил Крафтингер раздраженно. Чувствовалось, что он пытался сдерживать свое гнев и ненависть, проснувшиеся в нем спустя долгое время.
─ Ты благословишь нас? ─ неуверенно спросила девушка, зная наперед, каков будет ответ.
─ Нет. Никогда, моя Магнолия. Я запрещаю тебе даже видеться с ним.
─ Но, отец...
─ Нет, дочь моя. Этого не будет. Я против вашей любви и наперед знаю, что ничего хорошего не выйдет из этого.
─ Но ты не объяснил причину. Ты что-то скрываешь, отец. Я не смогу жить — после смерти, но все-таки жить — без Гиацинта. Видимо, ты не знаешь, что такое любовь, ─ грустно заключила Магнолия и растворилась, хотя лучи солнца еще не достигли горизонта, и луна продолжала властвовать над живыми и призраками.
«Я не позволю тебе ворваться в мою жизнь снова, ведьмин сын! Элеонора не стала твоей, и Магнолия не будет!» ─ так думал барон Крафтингер, не желая понять, что лишает счастья свою дочь и вновь убивает того, кто был уже убит им прежде. Две невинные жертвы должны были пасть на алтарь слепой ненависти и эгоизма старого барона Крафтингера.

Барон знал, что его наставления и запреты не смогут воспрепятствовать встречам его дочери и Гиацинта. Так оно и случалось. Влюбленные не внимали упрекам и угрозам и продолжали наслаждаться друг другом во время свиданий.
Крафтингер всегда опасался одиночества, боялся и теперь, что дочь забудет о своем обещании посещать несчастного отца, покинет его. Но сильнее страха остаться ненужным, брошенным была боязнь проиграть, сдаться без боя. Барону казалась нестерпимой мысль, что над ним возьмут верх, потому и о компромиссе, и тем более об уступке, не могло быть и речи. Счастье Магнолии затмевалось гордыней Крафтингера, решившего найти способ разлучить Гиацинта и любимую дочь, чего бы это ни стоило. Последствия не интересовали старого барона, и он не старался предположить, какими они могут оказаться трагичными.
Эгоизм и самолюбие привели Крафтингера в чащу растущего недалеко от замка леса, того, что расплодил голодных и постоянно жаждущих крови ненасытных волков, когда-то превративших его дочь в бесплотную тень. Здесь, в глубине леса, жила старуха-лесничиха, о которой распространялся слух о ее связи с духами и дьяволом. Кто-то даже считал, что она сама есть воплощение Сатаны, и бесследную пропажу ее мужа объяснял как жертвоприношение в свою же честь. Ведьма, Бабка-людоедка, Волчиха — так называли ее люди, распускавшие дурную молву о лесничихе. Себя же она именовала просто Вдовой, ибо каким бы ни было нечестивым и черным ее ремесло, о страшной кончине мужа-лесника она искренне скорбела и была безутешна в своем горе.
Жилище старухи-лесничихи представляло собой нечто запущенное и ассиметричное. Это была ветхая лачуга, покосившаяся от времени, почти слившаяся с землею и растущими вокруг травами, достающими взрослому человеку до колен. Издали можно было разглядеть в этом домике заросший холм. Лишь тусклый свет слюдяного оконца выдавал в этой земляной насыпи жилое строение.
Старый Крафтингер отворил рассохшиеся, почти слетевшие с петель дверцы лачуги и оказался внутри тесного помещения, полутемного, освещаемого лишь парой огаревших свечей и огнем в очаге. Комната была задымлена, стены покрыты слоем копоти. Посреди помещения стоял массивный деревянный стол, сколоченный кое-как, за которым сидела сухая старушонка и, прищуриваясь, пыталась вдеть нитку в игольное ушко. Не поднимая глаз и продолжая свое занятие, Вдова неприветливо, даже несколько грубо, бросила:
─ Я знаю, зачем вы пришли, барон Крафтингер. Старые распри съедают ваше гордое сердце?
Старый барон был уязвлен такой встречей, но решил заглушить вспыхнувший гнев и, искривив губы в неприязненной усмешке, ответил, присев напротив колдуньи:
─ Если ты знаешь, зачем я пришел, тогда не станем рассыпаться во взаимных оскорблениях и приступим к делу. Мне необходимо средство, способное отвратить человека от его любимого. Ты ведьма и должна иметь в запасе что-нибудь подобное.
─ Да, я ведьма, ─ гордо заявила Вдова, сверкнув водянистыми желтоватыми, как у кошки, глазами. Если бы не ее старость, колдунью можно было бы назвать довольно привлекательной. ─ Но ты требуешь не то, что необходимо в твоем случае. Твоя дочь и ее возлюбленный не люди. Они духи. А для призраков отворотные зелья, практикуемые на человеческой любви, не будут действенны.
─ И что же? Нет никаких средств? ─ взволнованно прошептал барон. Старуха ответила тихо, спокойно, глядя в полные решимости глаза Крафтингера:
─ Призраки имеют особую природу существования, ─ она говорила размеренно, вдумчиво. ─ Значит, вам необходимо особое средство. Не спешите задавать вопросы. Оно у меня есть, и я дам его вам, хотя мне будет нелегко смириться с пресечением такого редкого явления, как любовь между призраками. Но я ваш должник. Я помню, что обязана вам в том, что меня до сих пор не предали инквизиции и даже не выселили отсюда вон. Видимо, Дьявол подсказал вам, что моя помощь понадобится вам в будущем, ─ Вдова хитро взглянула на старого барона и ехидно усмехнулась.
─ Что за средство? ─ бросил Крафтингер. Ему стало не по себе от упоминания его косвенной связи с Сатаной, пальцы начали нервно стучать по столу.
Вдова открыла крышку погреба в полу и на несколько минут скрылась в зияющей черной дыре, источающей острый запах прохладной сырости. Колдунья вернулась, держа в руках небольшую греческую амфору, на черном фоне которой были изображены оранжевым лаком сцены из древних мифов о загробной жизни. Передав сосуд барону Крафтингеру, Вдова произнесла:
─ Это — сосуд Леты. Здесь находится вода из реки забвения. Обрызгай этой водой Магнолию, и она забудет своего Гиацинта. Если вы действительно хотите разлучить их, барон Крафтингер, вы добьетесь своего. Но, предупреждаю, пострадаете и вы сами. ─ Последняя фраза была сказана угрожающе, словно ведьма знала, что произойдет в будущем барона.
Старый Крафтингер встал из-за стола, принял амфору и, слегка поклонившись в знак благодарности, вышел из лачуги навстречу смеркающемуся дню, обагрившемуся ранами пурпурного заката на мертвенно-бледном небе.

Закатные лучи осветили крепостные башни баронского замка, оставляя на его камнях бледные отблески вечернего света. В одной из этих величественных башен Крафтингера находились едва различимые водянисто-прозрачные очертания двух влюбленных умерших — Магнолии и Гиацинта. У них еще было около получаса до наступления ночи — часа их разлуки до самого рассвета. Призраки сидели на вершине крепости, согревая друг друга в объятиях, подобных объятиям ветра — легким, невидимым, почти незаметным. Магнолия, отвратив взгляд от умирающего солнца к лицу, серебристо-туманному, своего возлюбленного, сказала:
─ Гиацинт, ответь, откуда ты знаешь моего отца? И эта кровь... У призрака. Возможно ли такое? Что произошло между вами в прошлой жизни? ─ она вновь обратила глаза к закату.
─ Любимая, ─ прошептал юноша. Его голос был полон тоски и звучал волнующе-скорбно. ─ К чему ворошить прошлое? Мне не хотелось бы доставлять тебе боль и страдания тенями времени. Все прошло. Что было — не важно теперь. Одно скажу — при жизни мы питали глубокую неприязнь друг к другу. Остальное, если пожелает, пусть поведает барон Крафтингер. Я не смогу... ─ И Гиацинт опустил отягченную печалью голову, тихо вздохнув.
Магнолия освободилась от объятий юноши и, поцеловав его лоб, нежно произнесла:
─ Что бы не случалось раньше, какими бы горькими ни были воды прошлого — я все приму. Мой отец — я обо всем расспрошу его, несмотря на его былые отказы, ─ она бросила взгляд на небо. ─ Теперь мне пора. Солнце почти село, и я должна исполнить обещание, данное отцу. Но как только первые лучи дневного светила забрезжат на горизонте, я вернусь к тебе, милый мой Гиацинт.
Магнолия скрылась, пройдя сквозь камни башенного пола. Она направилась по узким ночным коридорам Крафтингера в комнату старого барона, где как всегда ее ожидал в нетерпении отец.
Все было как обычно: освещенная лунными лучами просторная сводчатая опочивальня с небольшим окошком, огромная кровать, полки с различными предметами и книгами. И старый Крафтингер по-прежнему ждал свою Магнолию. Но что-то все же было не так. Девушка ощутила какое-то волнение, возбуждение, исходящее от отца. Когда Магнолия предстала перед бароном, он молча отвернулся, будто стыдясь чего-то или извиняясь, пытался скрыть глаза от дочери. Крафтингер не мог отыскать нужных слов. Ему хотелось скорее окончить свое замысел, поэтому он не знал, как повести себя, чувствую подозрительность со стороны Магнолии, которая испытующе смотрела на отца. Ее лицо было серьезным, даже несколько сердитым.
─ Что с тобой, отец? Я не узнаю тебя. Ты не встречаешь меня, как раньше, добрым словом, счастливой улыбкой, любящим взглядом. Ты мрачен и угрюм, холоден со мною. Отец, ты как будто замышляешь что-то недоброе.
Старый барон, не говоря ни слова, подошел к одной из стенных полок и снял греческую амфору, данную ему лесничихой, ─ сосуд Леты. Затем он обернулся к Магнолии и сухо сказал:
─ Прости...
В следующее мгновение он приблизился к дочери и обрызгал ее водою из сосуда, водою забвения, лишающей воли, памяти, сознания, чувств. Голубые капли стекали по туманно-прозрачным волосам призрачной девушки и, достигнув пола, растворялись с легким шипением, испуская небольшие клубки пара. Магнолия осталась неподвижна. Глаза ее потускнели, взгляд приобрел отрешенность и безразличие ко всему. Она одарила отца пустым взором, который вселил в его сердце неуверенность в содеянном. Магнолия будто не узнавала его, будто окаменела душой. Она безучастно обошла комнату кругом и беззвучно выскользнула сквозь закрытые двери.

Брызги рассветных солнечных лучей озарили высокие каменные башни Крафтингера, отозвавшись радостью в ждущем любимую призрачном сердце Гиацинта. Это невыносимое ожидание, тянувшееся точно вечность, томило юношу, приятно волновало его. Но Магнолия не являлась. Когда день вошел в полную силу, и солнце встало высоко над землей, Гиацинт, предчувствуя что-то недоброе, с трепетом, переворачивающим все внутри, отправился на поиски возлюблено по бесконечным лабиринтам комнат и коридоров замка, ставшего для него прибежищем после трагического убийства.
Гиацинт в беспокойстве осматривал каждый уголок величественного строения, но нигде не мог найти Магнолию. Он решил спуститься в тот подвал, где его тело было предано земле. «Наверняка она там», ─ подумал встревоженный призрак, но сердце его лишенной плотской оболочки души часто и нервно стучало, отвергая это неуверенное предположение.
Проходя вдоль абсолютно лишенного света подземельного коридора, от высокой влажности покрытого водяными капельками, Гиацинт различил на другом конце его серебристое очертание, подобное утреннему туману над сонной травой. Он узнал свою возлюбленную, радостно и облегченно позвал ее. Но она не ответила, лишь медленно, в пугающем молчании, приближалась к нему. Магнолия смотрела прямо перед собой, ее взгляд был пустым и бесчувственным, как у жестокой израильской царицы Иезавели. Гиацинт, встревоженный, подошел к ней, не узнавая своей любимой Магнолии.
─ Что случилось, мой цветок? ─ голос его дрожал. ─ Ты не узнаешь меня?
Но девушка не ответила. Гиацинт прикоснулся к ее ланитам, целуя ее глаза, губы, но она оставалась недвижимой, словно отсутствующей. Тогда юноша схватил Магнолию за плечи и отчаянно начал трясти ее, будто пытаясь сбросить с нее покрывало беспамятства. Она не реагировала, лишь поддавалась движениям Гиацинта.
─ Скажи мне хоть слово. Ответь! Кто это сделал? Ты была у отца? ─ вдруг в его разум вкралась страшная догадка, и он отстранил руки от Магнолии, отошел от нее, словно отшатнувшись, его глаза наполнились недоумевающим ужасом. ─ Это твой отец. Он хотел разлучить нас. Это он?! ─ негодующе вскричал юноша.
Но девушка ничего не сказала, и, пройдя сквозь призрак Гиацинта, некогда любимого ею, пропала в темноте сырых подземелий Крафтингера.
─ Магнолия! ─ безнадежно выкрикнул юноша. Магнолия будто не слышала. Она не вернулась. ─ Это старый барон...
Гиацинт был уверен в своих предположениях. Его душа наполнилась отчаянной яростью, и он кинулся к покоям старого Крафтингера, чувствуя, что их предстоящий разговор будет бесполезным и ничто не склонит барона изменить своим упрямым убеждениям.
Крафтингер был у себя в прекрасном расположении духа. Гиацинт предстал перед ним внезапно, и по его встревоженному состоянию он понял, что произошло, и это обрадовало барона еще больше. Он усмехнулся, и эта усмешка придала его лицу нечто дьявольское.
─ Что-то случилось? ─ с сарказмом спросил старый барон.
Гиацинт, тяжело дыша от гнева, сказал:
─ Вы коварны и бессердечны. Вы не просто разлучили нас, но превратили свою же дочь в безвольную тень, лишенную чувств, разума — всего! И вы называете себя ее отцом?!
─ Заткнись, щенок! Что ты можешь знать об отцовских чувствах?! Я знаю, так будет лучше для нее...
─ И хуже для меня, ─ печально окончил Гиацинт.
─ Ты удивительно догадлив, ─ насмешливо бросил Крафтингер.
─ Но поймите, вы уничтожаете ее в этом беспамятстве. Ваш поступок заставляет страдать не только меня, но и ее, заставит мучиться и вас. Верните Магнолию, я прошу...
Слова юноши разозли старого барона, и он яростно закричал:
─ Не сей наставлять меня! Я уверен в справедливости моего решения и ничто не сможет заставить его изменить. Я не отдам тебе свою дочь. Я буду упиваться твоими муками, уничтожу твою душу. Ты будешь страдать, а я — наслаждаться своим счастьем, своей победой. Магнолия никогда не вспомнит тебя.
Гиацинт с отчаянным стенанием закрыл лицо руками и упал на колени перед бессердечным бароном.
─ Она не вспомнит и вас, ─ слабо, обессилено проговорил юноша. ─ Магнолия даже не помнит, кто она сама. Прошу, верните ее.
─ Молчи, ведьмин сын! Я бессердечен для тебя, но для дочери желаю только блага, и это благо никак не связано с тобой. Убирайся прочь!
И Гиацинт растворился, зная непреклонность старого барона. Мучительный стон, будто стон умирающего, наполнил пустоты замка, отражаясь от его мрачных каменных стен.
Но ночи сменяли дни, луна всходила вместо солнца, а Магнолия не являлась к отцу. Сперва барон Крафтингер подумал, что ничего не вышло, что Вдова обманула его, и дочь его по-прежнему помнит своего возлюбленного, встречаясь с ним теперь не только при свете дня, но и ночными часами, изменив своему обещанию с наступлением тьмы являться к отцу, вопреки колдовству забвения.
Все эти ночи, когда Магнолия не посещала старого барона, он растерянно ходил по своей комнате из стороны в сторону, опустив голову и разглядывая пол, будто там он мог отыскать причину происходящих с ним несчастий. Так, измеряя в тревоге шагами опочивальню, барон Крафтингер представлял в памяти все то, что случалось в замке с ним, с Магнолией последние дни. Он возобновлял перед собой картины прошлого: смерть дочери, ее явление в образе призрака, его ссора с Магнолией из-за ее любви к Гиацинту, сосуд Леты, вода из него стекает по прозрачному телу Магнолии...
И тут барон вспомнил ее остекленевшие глаза, ее странное поведение, вспомнил слова Гиацинта, его рыдания и мольбу разрушить чары забвения, освободить Магнолию от оков беспамятства. Она забыла отца, поэтому и не является к нему больше, забыла все и всех! Эта догадка, как удар меча, отозвалась резкой болью в сердце старого Крафтингера. В его отяжелевшей голове стучали вместе с пульсацией крови слова Гиацинта: «Она не помнит, кто она сама».
─ Вдова! ─ барон выкрикнул имя старой колдуньи в вопле раскаяния и самоосуждения и кинулся прочь из комнаты. Он бежал по коридорам замка с обезумевшими глазами, спешил как можно скорее добраться до лесного жилища ведьмы. Старый Крафтингер вбежал в огромную величественную залу, где когда-то устраивались грандиозные пиршества, где несколько дней играли пышную свадьбу его и Элеоноры, и резко остановился, опешив, ошарашенный и изумленный. У еле тлеющего, испускающего лишь слабое мерцание камина стояла Вдова и подбрасывала в огонь горсти серого песка из резного серебряного кубка, отчего зала наполнялась ярким ослепительным светом, подобным вспышкам молнии, внезапно озаряющим застланный свинцовыми тучами небосвод. Она была укутана в дорожный плащ, выпачканный брызгами глины и грязи, по краям слегка прожженный. Заметив удивленное выражение во взгляде Крафтингера, старуха, добродушно усмехаясь, сказала:
─ Ты звал меня, потому я здесь.
Но внезапно лицо Вдовы исказила маска злобы, брови сошлись в одну линию. Ведьма угрожающе зашипела:
─ Разве я не предупреждала тебя? Разве не предсказывала страдания и несчастия? Молчи! И не произноси ни слова!
Колдунья обошла длинный стол, за которым стоял в унынии старый барон, подошла к Крафтингеру вплотную, схватив одной рукой его за локоть, другой держа кубок с песком, и шепотом заговорила ему в самое ухо:
─ Я знаю все, что произошло с Магнолией. Ты понимаешь, что губишь ее своей бездушностью и упрямством, уничтожаешь ее? Я советую забыть тебе старые распри. Только тогда ты осчастливишь свою дочь!
Старый барон, как завороженный, лишь качал головой в знак несогласия и отрицания ведьминых слов. Скорбно вздохнув, Вдова отстранилась от барона, отпустив его руку, и вернулась к камину. Ее голос звучал монотонно и печально, как у служителя литургической мессы.
─ Чары забвения можно разрушить, ─ говорила она. ─ Это должен быть предмет, с которым каким-то образом связана жизнь Магнолии, с ее появлением на свет или с ее детством, либо наделенный энергией близкого ей человека, но который она никогда не видела или уже не помнит о его существовании.
Заметив растерянность и непонимание старого барона, Вдова сказала:
─ Не хмурь брови в раздумье. Я думаю, что лучше всего для снятия колдовства подойдет земля с могилы матери Магнолии...
Как только Вдова произнесла эту фразу, барона как кипятком обдало. Он, всполошившись, не желая терять ни минуты, кинулся вон из залы и направился к конюшне, где, оседлав самого быстрого скакуна, поскакал к указанному ведьмой источнику спасения дочери — к могиле его возлюбленной супруги Элеоноры. Колдунья же, оставшись в одиночестве среди безмолвной пустой залы, бросила себе под ноги горсть серого песка, который она сыпала в огонь, и мгновенно исчезла, прошептав заклинание, растворившись в окутавшем ее густом дыму.
Почти шесть дней длилось путешествие барона Крафтингера, ибо необходимо было пересечь несколько крупных графств и герцогств, чтобы добраться до владения родителей Элеоноры, умершей совсем скоро после рождения Магнолии. Теперь оно пустовало, поскольку наследников отец Элеоноры не имел. На родительской земле и находилась могила супруги старого Крафтингера, матери Магнолии.
Среди прекрасного фруктового сада сиротливо вырастал из-под земли гранитный надгробный камень, возвышавшийся над осыпавшимся со временем холмом, укрывшим тело безвозвратно ушедшей женщины. Крафтингер вдохнул полной грудью чистый свежий воздух предрассветного часа. Было тихо и спокойно. Природа казалась умиротворенной. Ни одна травинка не колыхалась, ветер не издавал ни единого вздоха. Вокруг царила атмосфера гробового безмолвия. Это молчание природы всколыхнуло в сердце старого барона смешанные чувства скорби и раскаяния, и по его морщинистым старческим щекам поползли змейки горячих соленых слез. Он опустился пред могилой на колени и положил ладони на остывшую за ночь землю. Голова Крафтингера обессилено склонилась. Зачерпнув в ладонь горсть могильной земли, барон достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек, куда ссыпал магическое средство, которое должно было помочь Магнолии. Конь его, как и хозяин, склонил в безмолвии голову, лишь изредка касаясь горячими губами плеча Крафтингера, словно призывая его двинуться в путь.
─ Прости, Элеонора, ─ проговорил барон, глотая слезы. ─ Я не смог уберечь тебя. Помоги же мне спасти нашу дочь.
С этими словами он поднялся с колен и, потрепав за гриву коня и бросив на могильный холм прощальный взгляд, оседлал скакуна и пустился в обратный путь.
Добравшись до замка Крафтингер, барон тут же начал поиски своей призрачной дочери. Он решил не откладывать обязанность избавить Магнолию от действия вод Леты, чувствовал себя виноватым. Прискакав в свое владение на закате, барон Крафтингер отыскал Магнолию лишь к полуночи в полностью лишенной света запыленной библиотеке. Девушка блуждала среди бесконечных рядов книг, между лабиринтов книжных полок, бессловесна и бесчувственна. Ледяной взгляд не выражал ничего. Пустота властвовала над всей ее сущностью. Заметив бледную тень своей дочери, барон Крафтингер приблизился к ней, освещая себе путь мерцающим факелом, пламя которого колыхалось от движений. Судорожно, непослушными пальцами, старик вынул мешочек с могильной землей, испуганно поглядывая на призрак, боясь, что он исчезнет. Но Магнолия стояла неподвижно, как деревья в саду над материнской могилой. Крафтингер установил факел на стене и высыпал горсть земли на ладонь. В следующее мгновение он осыпал ею забвенный призрак. Глаз Магнолии коснулись освободительные песчинки, она закашлялась. Взор ее стал ясным, будто с ее головы была сброшена вуаль беспамятства, бездушная маска снята с лица. Магнолия словно оправилась от долгой тяжелой болезни.
Старый Крафтингер был несказанно рад. Он бросился к дочери в порыве обнять ее, но она в презрении и отвращении отшатнулась от него. В ее глазах барон читал укор и негодование.
─ Как ты мог, отец? ─ выговорила Магнолия.
─ Дочь моя, я желал тебе счастья, думал, так ты забудешь этого проходимца, ─ ответствовал барон.
─ Не называй его так! Ты сам знаешь — он честен и беспорочен! Его доблесть выше твоей. Ты чрезмерно честолюбив.
─ Не говори со мной в таком тоне! ─ закричал старый барон. Глаза его округлились от гнева. ─ Я все равно не позволю вам быть вместе! ─ Но Магнолия уже исчезла, не став слушать угрозы отца. ─ Не позволю!
Барон кричал в пустоту, трясясь от ярости, затем в бешенстве вышел из библиотеки. Он огромными шагами пересек центральную залу замка, двор и вышел из крепости. Крафтингер снова шел к Вдове. Лес казался призрачным в предрассветных сумерках. Барон упрямо отталкивал ветки деревьев, которые цеплялись за его одежду, обдирали и царапали кожу.
Крафтингер увидел хижину колдуньи и вошел через покосившуюся дверь. Он имел дикий вид: седые волосы взъерошены на голове, лицо оцарапано, забрызгано кровью, одежда кое-где порвана, глаза горели огнем безумия. Вдова стояла к нему спиной, а на столе перед бароном находилась амфора, почти такая же, как и полученная им в прошлый раз. Амфора была покрыта оранжевым лаком с черными изображениями той же тематики, что и на сосуде Леты. Вдова, не поворачиваясь, сказала хрипловатым надломившимся голосом, подобным шелесту сухих осенних листьев под ногами:
─ Я чувствовала, что ты придешь снова. Ты видишь амфору — бери ее. Но помни: это сосуд Пирифлегетона, что содержит в себе пламя огненной реки царства мертвых. Если ты используешь его — уже не сможешь ничего ни вернуть, ни исправить.
Крафтингер нервно сглотнул и схватил сосуд. Он, было, кинулся к двери, но Вдова его остановила.
─ Я верю, ты желал добра Магнолии. Но ты не мог поступиться своими принципами. Отсюда твои страдания и ее. ─ Вдова говорила с осуждением и долей сострадания. ─ Ты, барон Крафтингер, всегда стремился быть доблестным рыцарем, но стал бесчестным убийцей; думал, что вершишь правосудие, но чинил жестокую расправу; пытался выступить справедливым судьей, а играешь роль бездушного палача. ─ Она помолчала. ─ Теперь уходи. И забудь дорогу сюда.
Старый барон глухо зарычал, словно загнанный в ловушку хищник, и покинул хижину колдуньи, хлопнув обветшалой дверью так сильно, что она совсем сорвалась с петель.

Барон Крафтингер, яростно стиснув зубы, крепко прижимая греческую амфору к груди, в которой кипел отчаянный, непреодолимый гнев, быстро спускался в подземелья своего величественного замка. Он знал, где сможет отыскать Гиацинта, заклятого врага, которого он уже убивал однажды и простил его. Но он вновь ворвался в жизнь барона. Крафтингер не хотел принимать этого факта, не хотел видеть свою дочь рядом с Гиацинтом и оценивал любовь двух призраков как свое поражение.
Открыв двери в подвальное помещение, где когда-то давно он похоронил своего соперника, исполнив его последнюю волю, старый барон увидел Гиацинта. Он сидел на своей могиле, рядом с ним была Магнолия. Они держали друг друга в объятиях, не замечая старого Крафтингера. Они были счастливы.
─ Оставь мою дочь, ведьмин сын! ─ дико вскричал барон.
Гиацинт встал перед Крафтингером, жестом попросив Магнолию не двигаться. Барон был в бешенстве. Его лицо исказила злобная маска, испепеляющая ненавистью возлюбленного его дочери. Магнолия со страхом смотрела на барона и не узнавала своего отца. Она ужаснулась, предчувствуя беду, когда увидела в руках у старика знакомую амфору, похожую на сосуд Леты.
─ Отец, не делай этого... Не надо... ─ еле шептала Магнолия.
Но старый барон, вопреки мольбам дочери, поднял сосуд Пирифлегетона над собой, заворожено следя за игрой огненных искр в амфоре, и выплеснул пламя зловещей реки подземного мира.
Магнолия скользнула к отцу в попытке помешать ему, но было поздно. Гиацинта уже объяли жадные языки губительного огня. Маленькое подвальное помещение наполнилось мерцанием вечерней зари, и на сырых стенах словно выступили размытые пятна алой крови. Сгорая, юноша-призрак обратил прощальный взор к возлюбленной, пытавшейся сдержать серебряные трагические слезы, и сказал как-то устало и слабо:
─ Помни меня... Я не вернусь больше...
И исчез. Безвозвратно.
Магнолия долго смотрела в пустоту, туда, где совсем недавно пылала тень Гиацинта, разрывая в клочья призрачное сердце девушки. Потом она медленно развернулась к отцу. Барона Крафтингера бросило в жар. Он никогда не видел во взгляде своей дочери столько ненависти, лютой, страшной. Казалось, в ее глазах продолжал бушевать огонь Пирифлегетона, питая призрак гневом.
─ Я проклинаю тебя, отец! Не жди меня больше! Я не приду к тебе...
Девушка отвернулась от старого барона, опустошенного и испуганного. Она плавно прошла по подвалу и, припав к могиле Гиацинта, затихла. Магнолия не шевелилась, будто спала или забылась, обнимала руками гробовой холм возлюбленного.
С тех пор старый барон не видел свою дочь, только слышал ее сокрушенное пение.

Теперь нет замка — его стены разрушены ветром и изъедены плесенью. Нет Гиацинта — он ушел туда, откуда нет возврата. Нет старого барона — Смерть не позволила ему жить сущностью призрака. Есть только любовь, хранимая верным сердцем. И эта любовь, тесно сплетясь с горем, будет жить вечно — в сердце безутешной Магнолии.