5

Прошло несколько лет. Бараки на Центральной улице разрушили, на их месте вырос торговый центр. Старуха Амелина сидела в новой гостиной на диване. Под ногами у неё алел мягкий пуфик. Ноги у ведьмы отекали и болели, не помогали никакие заговоры и припарки. И без того скверный характер её стал вовсе несносным.

На федеральном канале шла передача — сеанс Анатолия Кашпировского. Лицо быстро ставшего известным на всю страну «психотерапевта» занимало весь экран. Грозно глядя на зрителей, мужчина с обрубленной короткой чёлкой вещал на всю страну: «Даю установку...»

— Да чтоб тебя крысы сожрали, чёртов шарлатан! — бабка не выдержала и швырнула в телевизор костылём. Телевизор опрокинулся, но Кашпировский словно издевался: «...боли уходят... исчезают».

— Бабушка, что случилось? — в комнату на шум прибежала внучка, Алёна. — Давай я переключу!

Она поставила телевизор на место и щёлкнула выключателем. По другому каналу автор программы «600 секунд», в которую помещались все убийства и грабежи, совершённые за день, давал интервью своим коллегам о неслыханном успехе своей передачи.

— О! Ещё один! Глянь на него: вишь, у него рога растут! Одни бесы кругом! — плюнула в экран старуха и повелела Алёне выключить телевизор. Стало тихо, лишь доносились детские голоса с расположенной во дворе площадки. Только Алёна ушла, как бабка снова позвала:

— Алёна! Алё-ёна, подойди-ка!

— Что, бабуля?

— Есть что сладенькое поесть?

— Ба, тебе нельзя.

— Сама знаю. Но хочется... что ты будешь делать! Сходи-ка, купи тортик.

— Ба! Какой тортик! Сахар по талонам! Тортик!

— А ты в кооперативный зайди, что за углом. «Абрикотин» купи, я видела у них в витрине! Или нет! Лучше «Наполеон». На вот, денежку я дам.

Вздохнув, Алёна взяла у бабки деньги и вышла. Из стройной большеглазой девчонки она давно превратилась в бледную, равнодушную женщину. На голове её красовалась сожжённая «химия», а опущенные плечи выдавали постоянную скорбь по загубленной жизни. Мать в прошлом году умерла от онкологического заболевания, бабка тоже была плоха. Алёна ловила себя на мысли, что когда та умрёт, её собственная жизнь наладится: она наконец выйдет замуж, а если повезёт, родит ребёночка. Она ненавидела себя за это, но мысли эти снова и снова возникали в голове, рисуя ей прекрасные картины будущего.

В кооперативной кондитерской скучающие продавщицы болтали о своём и не прекратили разговора, когда зашла Алёна. Цены кусались, так что продавцы привыкли, что люди ходят к ним, как в музей.

— Торты свежие? — спросила Алёна, разглядывая витрину холодильника.

Смерив её взглядом, одна из продавщиц упёрла руки «в боки» и произнесла:

— А то!

— Девушка, мне нужен торт для пожилого человека. Поэтому свежесть важна. «Наполеон» когда сделан?

— Вчерашний.

— А «Абрикотин»?

— Не берите, ему уже неделя. Сегодня привезли только «Киевский» и «Прагу».

— Давайте «Прагу». Ой! Это «Прага»? Какая же это «Прага»? Она должна быть полита шоколадом, а не какао!

— Умные все стали! Берёте, нет?

— Нет, такую мне не надо! Давайте «Наполеон»!

Продавщица посмотрела на Алёну с жалостью и презрением.

— Не надо на меня так смотреть, а то прокляну! — неожиданно для себя сказала Алёна, протягивая ей деньги.

— Я что... это, нормально смотрю, — побледнела продавщица и вручила Алёне картонную коробку с тортом.

— То-то же! — усмехнулась Алёна.

Когда дверь за ней закрылась, продавщицы переглянулись.

— Блин, это же ведьмы дочка! Или внучка?

— Да кто их там разберёт!

— Жалко их. Говорят, бабка специально так всё обставляла, чтобы ни дочка, ни внучка не нашли личного счастья и были при ней, пока она не помрёт!

— Вот ведьма! И торт, похоже, для неё!

— Конечно, для неё!

Поднимаясь по лестнице, Алёна почувствовала неладное. Её вдруг резко бросило в жар, потом так же внезапно отпустило. Открыв дверь, она поставила торт на тумбочку и крикнула:

— Ба! Мы с «Наполеоном» дома!

Тишина была ей ответом. Алёна со всех ног бросилась в гостиную. Старуха лежала на спине, еле шевеля губами.

— Бабушка, что? Скорую вызвать?

Старуха посмотрела на неё, как ей показалось, с отчаянием.

— Дашку... пусть приведёт мне попа. Покаяться хочу.

— Ба, ты что это, а? Тётя Даша пять лет как умерла! Кого ты хочешь позвать?

Старуха что-то прохрипела, но Алёна не могла разобрать что. Она знала, что этот день придёт, но сейчас ей стало жутко.

— Бабушка! Я торт купила. Твой любимый, «Наполеон»... — она взяла старуху за руку, и та неожиданно крепко сжала ей ладонь.

Алёна вдруг оказалась в квартире на втором этаже старого барака. За столом сидела бабка, ещё крепкая, и, раскидывая карты, вздыхала:

— По всему выходит, что Алёнка-то сбежит от нас! Вот он, чудик червонный, увезёт её от нас далече... И не увидим мы больше нашу кровиночку.

— Ну что ты, мам. Может, оно и к лучшему? Здесь всё одно нет нормальных женихов для неё. Может, и хорошо, что «далече»? — ответила ей живая и ещё здоровая Рита. Алёну они не замечали.

— Цыц! — сверкнула глазами старуха. — А о себе подумала? Кто за тобой приглядит, когда состаришься? Ты вот лучше вспомни, нет ли у нашей Алёны хорошего парня на примете?

— Нет. Хотя постой... есть один, но похоже, он увлечён другой девушкой. Алёнка наша сильно плакала на днях.

— Кто таков? — старуха продолжала метать карты.

— Юльки Аносовой сын, Максимка.

Старуха задумалась.

— Хороший парень, положительный. Не пьёт, не курит. «Знак ГТО на груди у него...» — она засмеялась. — Он ведь отсюда не собирается уезжать?

— Да нет, вроде он курит, я видела. В армию собирается!

— Ну, как вернётся, так и будет наш.

— Но как же... как же? У него ж невеста есть.

Бабка отвлеклась от карт и посмотрела на дочь:

— Какая невеста? Мы ей другого жениха найдём!

— Мама, я прошу тебя, не надо. Позволь Алёне самой выбирать свой путь.

— Так она сама и выбрала! Нравится ей Максим этот? Ты сама сказала, что да! Значит, решённое дело!

Тут Алёна увидела рядом с бабкой худенькую девочку. Имени её она не могла вспомнить, но знала, что девочка учится классом младше.

— Ничего не перепутай, девонька, — говорила бабка, — этот — Сергею Антонову. Этот — Маринке Романенко. Усекла?

— Да, баб Шур. Здорово! — у девчонки от возбуждения загорелись глаза, и она, взяв у бабки два маленьких шарика, разложила их по карманам.

— Вот тебе за труды, Полюшка. — Ведьма надела на тоненький пальчик юной мерзавки колечко с рубином. — Как всё сделаешь, заходи денька через два.

«Точно. Девчонку зовут Полина», — вспомнила Алёна. Она поняла, что видит комнату, находясь за старинным зеркалом, — комната была зеркально отражена.

— Но я хотела бы... — опустив глаза, прошептала девчонка, набираясь храбрости, и выдала: — мне бы хотелось стать, как вы.

— Хорошо, деточка. Приходи после, потолкуем за то.

— Мам, ну зачем ты позвала эту Полинку? Наша-то сама бы справилась! — обиделась Рита, едва за пигалицей закрылась дверь.

— Конечно, справилась бы! Но Алёнке лучше ничего не знать, не то себя выдаст. Девка-то ума небольшого!

— Она умная и сообразительная! Я в неё верю! — обиделась за дочь Рита.

— Мама! — бросилась к матери Алёна, но, коснувшись стекла, словно получила удар током, и комната вдруг растаяла вместе с матерью и бабкой. Всё вокруг погрузилось во мрак.

Ей вдруг стало нечем дышать, спину обжёг мокрый холод, а на шее у неё сомкнулись чьи-то сильные пальцы. Она лежала на спине, на дне оврага, пальто насквозь промокло. Сверху её придавил какой-то парень.

— Ты что думаешь, это шутки? — визгливо кричал он. — Можно вот так взять и выбросить человека из жизни?! Да я из-за тебя лучшего друга предал! Что вам, бабам, нужно вообще: «люблю, не люблю!». Макс ни за что не простит, я его знаю!

Алёна узнала Сергея и поняла, что он, очевидно, считает, что она — Марина. Алёна беспомощно крутила головой, она не понимала, что происходит, но знала, что если ничего не предпринять, Сергей её задушит. Она повернула голову и увидела камень.

— Серёжа... — просипела она, и он ослабил хватку, — я не Марина, я Алёна! Парень наклонился над ней, и она со всей силы стукнула ему камнем в висок. Он завалился набок. Из рассечённого виска потекла кровь. Алёна с трудом выбралась из-под него и побежала, споткнувшись о что-то твёрдое и большое. То был коричневый чемодан. Она забросала его ветками и побежала на станцию. Вдруг она заметила, что кто-то движется навстречу. Алёна спряталась в кустах и увидела свою тётку, Дарью. Лицо её было озабоченно, и она явно спешила. Может, лукавила она, что нет у неё способностей? Теперь вот взяла и почуяла свежую кровь?

— Алё-ё-на! — голос бабки вернул её назад, в действительность, и она стряхнула с себя сырой апрельский вечер пятнадцатилетней давности. Спине всё ещё было холодно, и шея болела.

— Ба. Тебе лучше? — склонилась она над старухой.

— Помираю я. Прости меня. Там... в кухне, на стеллаже, чёрная... бан...ка... лежит кое-что... всё тебе... пожертвуй сколь-нибудь на доброе дело. — Старуха глубоко вздохнула. — А теперь ступай. Я притомилась, — она закрыла глаза.

Алёна вышла на кухню. Она сразу поняла, о какой банке шла речь. В ней старуха хранила корень беладонны, сильнейший яд. Алёна открыла банку и увидела множество золотых украшений. Там были кольца, перстни, серьги и цепочки, некоторые были ношены, а на каких-то пломба с наименованием не сорвана. Всего около килограмма, если не больше.

Алёна вспомнила, что бабка за услуги брала золотом. Их даже грабили несколько раз, но драгоценности всегда оказывались не там, где думали грабители. Ходили байки про «заговорённое золото»: один из воришек признался, что открыл красную банку, в белый горох, с надписью «мука», а там старая мука и мучные жучки полезли. Открыл другую банку, с надписью «сахар», — ага, есть рыжьё. Чтобы не возиться, банку с собой забрал. Пошли они с подельником за гаражи, подальше от людских глаз. У каждого за пазухой камушек для приятеля заготовлен. Открывают банку, а там... сахар. И в нём рыжие, крупные муравьи. Вот тебе и «рыжьё»!