СЕДЬМАЯ ГЛАВА.ГОЛОС ЛЮБИМОЙ...

АУДИОЗАПИСЬ. ФАЙЛ. 05.07.2064. ВРЕМЯ. 23:54
(Звук: Тишина. Где-то далеко тикают старые напольные часы. Слышно, как тяжело скрипит кресло. Шорох одежды. Несколько глубоких, неуверенных вдохов. Наконец, решительный щелчок включения старого диктофона. Лента начинает тихо шипеть. В микрофон доносится приглушённый стук — возможно, Чарльз поставил диктофон на стол перед собой.)
Чарльз (голос сухой, осипший, словно он не пил воду и не спал несколько суток. Слова даются с трудом, будто каждый слог вырывают из груди силой):

Ну... здравствуй.
Это снова я. Твой Чарльз. Тот самый дурак, который когда-то поклялся тебе, что всегда будет рядом. Помнишь? Я стоял на коленях в этом чёртовом парке, где на нас напали голуби, и обещал тебе вечность. Смешно, да? Вечность...

Я опять сижу здесь. В этой комнате. Твой голос в маленькой коробочке звучит громче, чем крики всего мира за окном. Я перемотал плёнку на самый конец. На тот момент, где ты говоришь: «Ну всё, Чарли, я побежала. Целуй Элизабет за меня. И не забудь купить молоко, а то ты опять будешь пить чёрный кофе и жаловаться на желудок». Ты смеялась, Алиса. Ты всегда смеялась перед выходом, даже если знала, что там, за дверью, может быть опасно.
А я не купил молоко. И кофе теперь стоит нетронутый. Он горчит. Всё горчит без тебя.
(Пауза. Слышно, как он сглатывает и проводит ладонью по лицу — шершавый звук щетины.)
Я боюсь смотреть в зеркало. Потому что там отражается кто-то чужой. Какой-то постаревший, сломленный мужчина с мешками под глазами. Это я? Не может быть. Ведь ты всегда говорила, что у меня самые добрые глаза во всём отряде. А теперь там пустота. Такая чёрная, что можно утонуть.
Я сижу и прокручиваю в голове каждый наш день. Тысячи моментов, которые раньше казались мне обычными, — теперь они дороже золота. Помнишь тот вечер, когда мы застряли в лифте, и ты пела мне под нос "Yesterday", пока я пытался вызвать подмогу? Я тогда злился, ворчал, а ты просто смеялась и говорила, что это — лучшее свидание в нашей жизни. Теперь я готов застрять в этом лифте навечно, лишь бы снова слышать твой голос.
(Дыхание становится чаще. Слова начинают запинаться.)
Я слушаю все эти записи снова и снова. Твой бодрый голос в начале. Твой уставший, но счастливый голос, когда ты приходила домой. Твой шёпот, когда ты думала, что я сплю. Знаешь, я не спал. Я всегда слышал. Я слышал, как ты говорила моему плечу: «Спасибо, что ты есть. Даже если завтра нас не станет, я счастлива». Завтра настало, Алиса. Завтра настало. И тебя не стало.
(Голос срывается. Слышен хриплый, сдавленный всхлип, который он пытается задавить кулаком.)
Самое страшное — я не могу позволить себе сойти с ума. В соседней комнате в кроватке лежит она. Элизабет.

Твоя копия. Она хмурит бровки во сне точь-в-точь как ты, когда сердишься на отчёты. Она ещё маленькая, Алиса. Она ещё не знает, что такое смерть. Она ищет тебя головкой, когда я беру её на руки, потому что чувствует запах. Ей кажется, что мама просто ушла на минуточку, в другую комнату. Она не плачет. Она ждёт. И я смотрю на неё и ненавижу себя за то, что не могу сказать ей правду. А может... может и к лучшему. Пусть этот мир останется для неё целым и добрым ещё немного. Она не видела того, что видела я. Она не знает, что мамы больше нет.
(Долгая, тягучая пауза. Слышно, как за окном шумит ветер и где-то далеко лает собака.)
Я поймал себя на мысли, что разговариваю с тобой. Всё время. Я иду на кухню и говорю: «Алиса, где у нас соль?». Я просыпаюсь ночью и протягиваю руку на твою половину кровати, чтобы погладить тебя по спине, а там — пусто. Холодная, смятая простыня. Я кладу голову на твою подушку и вдыхаю твой запах. Он ещё есть. Он слабеет с каждым днём, и я ненавижу время за то, что оно ворует даже твой запах у меня.
Мы столько лет были вместе. Десять лет счастья. Тысячи утр, сотни ссор и миллионы примирений. Я думал, что мы бессмертны. В нашей профессии нельзя думать о смерти, но я думал. Думал о том, как мы состаримся, как будем ворчать друг на друга, как ты будешь учить внуков вязать, а я буду делать им деревянные игрушки. Я построил в голове целый мир, Алиса. Целую вселенную, где ты есть всегда. А теперь эта вселенная схлопнулась в маленькую чёрную точку на кончике моего сердца.
(Тихий, горький смех, переходящий в кашель.)
Ты меня спрашивала однажды: «Чарльз, а кто я для тебя?». Я тогда отшутился, сказал, что ты — мой личный будильник и повар. Глупо. По-дурацки. Потому что я боялся сказать правду. Я боялся, что если скажу вслух, как сильно я тебя люблю, то спугну это счастье. Как будто слова могли разрушить магию. Теперь я кричал бы эти слова на всех перекрёстках. Я бы разбудил весь город, всю страну, весь чёртов мир, чтобы они знали: ты — моя жизнь. Ты — моя кровь. Ты — моя вечность.Но тебя нет.
(Голос начинает дрожать, срываясь на отчаянный, почти истеричный шёпот.)
И я остался. Здесь. С грудой плёнок. С диктофоном. С дочерью, которая спит и видит сны без тебя. Я — осколок. Я — ненужный пазл, который потерял свою пару. Теперь я просто... функция. Я папа. Я вдовец. Я Чарльз, который улыбается коллегам на работе, потому что надо держать лицо. Я Чарльз, который готовит кашу, меняет подгузники и читает сказки на ночь. Но внутри меня — пустота. Гудящая, звенящая пустота, как эта лента, когда она доходит до конца.

Я не знаю, кто я теперь, Алиса. Без тебя я не знаю своего имени. Ты была моим ориентиром, моим компасом. А теперь я просто плыву. Или тону. Ещё не понял.
(Слышно, как он с силой проводит рукой по столу, задевая какие-то бумаги.)
Но я обещаю тебе одну вещь. Я обещаю, что она будет знать о тебе всё. Я буду проигрывать ей эти записи, когда она подрастёт. Она узнает твой голос. Она узнает, как ты смеялась, как ты ругалась с поставщиками и как ты пела в душе. Я сделаю всё, чтобы ты жила в ней. Чтобы её сердце билось в твоём ритме.
(Долгая, очень долгая пауза. Слышно только его прерывистое дыхание. Затем очень тихо, почти неразборчиво.)
Но мне так тебя не хватает... Ты даже не представляешь, как мне больно дышать. Воздух колет лёгкие. Я смотрю на облака и вижу твой силуэт. Я слушаю тишину, и мне кажется, что ты сейчас скажешь что-то смешное, чтобы разрядить обстановку. Но тишина молчит. И я молчу вместе с ней.
Я люблю тебя, Алиса. Я любил тебя вчера. Я люблю тебя сейчас. Я буду любить тебя завтра. И через десять лет. И через пятьдесят. Даже когда мои руки совсем перестанут держать этот диктофон, я буду любить тебя там, где нет ни звука, ни времени, ни боли.
Просто знай. Ты была у меня одна. И ты навсегда останешься моей единственной.
(Громкий, судорожный вздох. Слышно, как он сжимает диктофон пальцами. Затем — тихое, почти детское «Прости меня, что я остался, а ты ушла».)
Я выключаю запись. Потом. Через минуту. Я хочу ещё немного послушать, как ты дышишь в этой тишине...
(Звук: за окном начинает идти дождь. Капли стучат по стеклу. Чарльз тяжело вздыхает.)
Спокойной ночи, моя вечность. Я включу эту запись завтра снова. И послезавтра. И через год. Пока я дышу.
(Щелчок. Лента продолжает шуршать ещё несколько секунд, записывая лишь тихий плач мужчины за закрытой дверью. Затем — долгий, протяжный звук выключения.)
...