9 лет спустя

В 22 года у меня умерла мама. Она могла бы просто умереть, но умерла именно у меня. Воспоминания о ней тускнеют, спустя время, и теперь я понимаю, что мне хотелось бы сохранить то немногое, что просеялось в моей голове спустя 9 лет после ее смерти.

Она была честной. В моих глазах. Честной за какой-то гранью честности. Не терпела обман. Разгадывала ложь и это ее бесило. Соврать было предательством. Но сейчас, вспоминая детство, события, которые в нем были, я понимаю, что она постоянно лгала... Лгала про работу, командировки, деньги, вещи. Может быть, это было особенностью ее образа жизни, ее рабочих обязанностей. Надо мной же все время висела Тайна. Тайна, в которую посвящены были взрослые, но в нее не посвятили меня. Ни в одну из тайн ее жизни. Может быть, поэтому я стремилась с детства сводить обрывки фраз, отголоски  событий, полунамеки, полупредлоги воедино.
При том, что я почти не помню своего детства, я отчетливо помню день, когда она пришла за мной в садик, а я ее не узнала. В сногсшибательно ярком костюме, в очках и с новой стрижкой. Я пугливо пряталась и только когда она сняла очки и заговорила, тогда я поверила, что это моя мама. 
Мне сложно снимать ее с пьедестала, на котором она долгое время простояла для меня со своим обостренным чувством справедливости, умом, красотой и едкой речью. Но сейчас я понимаю, что она была просто человеком, женщиной, со своими сложностями в жизни, ошибками и стремлениями их исправить.
Почему детей не посвящают в события из жизни родителей? Ограждают от боли? Но приходится лишь догадываться, живя в чувстве неопределенности, что происходит. Тайна измен, тайна тяжелой болезни, тайна работы. Все это ощущалось на фоне благополучия и улыбок. Кому было адресовано то письмо, которое я нашла, спустя столько лет. Почему он его хранит до сих пор в доме? Кто этот мужчина, который не смог уйти от своих родных и разделить глубокое чувство.
Это та жизнь, которую ей хотелось скрыть.
Я узнала о болезни из обрывков фраз о диагнозе, тогда еще не было слова «погугли» на все, что тебе не известно. Поэтому со словом «метастазы» в печени я пошла к учителю по биологии.  И громом было слово рак.
Я подтрунивала над ней, когда уже смерть была не так далеко, и мне сейчас стыдно за это. И только сейчас, когда я смотрю на это видео, я вижу, насколько тяжело ей давалось жить. Жить, держаться молодцом, разговаривать. Быть бойцом, и просить отсрочки.

Она все время читала. Все время, когда была свободная минута, я видела ее с книгой. И ей было интересно учиться. Она воплощала мечту, которую когда-то не смогла исполнить, и получала юридическое образование. Уже на пенсии, майором в отставке. Но в душе, она всю жизни оставалась педагогом, неравнодушным. Ей во все нужно было вникнуть. И рассказать, как правильно. Она единственный человек, который подходил ко всем, кто лежал на земле, кто плакал на улице, кто потерялся. Она всегда терпеливо объясняла дорогу, поднимала, звонила в скорую, доставала бумажные платки и садилась рядом.  Удивительно, но стороны она скорее казалась строгой, чем сердечной. Но она жила этими эмоциями, носила их в себе, поэтому, наверное, они ее и съели изнутри.
Я ушла за сорок минут до ее смерти. Я ушла в то место, которое было моим вторым домом. Сидела и плакала. Пока за мной не приехал брат. Я не знала, что она умрет. Я просто не могла долго быть рядом и видеть ее такой. Иногда это был бред. Иногда сознание. Но она была на войне, и ей никто не был нужен.
Так я оправдываюсь. Но вернись я в то время, я бы все равно ушла. Даже сейчас я знаю, что не смогла бы быть до конца. И это не оправдание.
Она любила красивые вещи. Дорогие. Модные. Всегда скрывала истинную цену от отца, и могла хранить вещь в шкафу после покупки еще долго. Она так аккуратно носила одежду, что до сих пор эти вещи выглядят как новые, те из них, которые остались у меня.